Илья улыбается. Он вспоминает,и эти воспоминания из детства накрывают вдруг таким домашним теплом, которое он сам - по неразумности, теперь понимает – считал инфантильностью.
«Ты не надумал покосплеить под Эйнштейна?»
«Сынок, твой папа слишком стар для этих новых слов. Но если ты про усы – то мама по–прежнему категорически против. Может быть, тебе она это простит».
Илья прячет телефон в карман с широкой улыбкой. А что, может,и в самом деле, отпустить усы? И бороду заoдно. Как у Петра Ильича, который сидит.
***
Илья Юльевич стоял у окна в своем кабинете и смотрел на город. Он простирался внизу – огромный, меняющийся, бурлящий. Город, котoрый несколько недель назад покорил его сын, подняв зал Большого театра.
Теперь это повторилось в легендарной Мариинке.
Что чувствовал он, следя за успехами сына? Много всего и разного. Как отец, был горд. Родителям вообще полoжено гордиться своими детьми, в случае же с Юней – невозможно было не восхищаться такими успехами. Как у него, у Ильи – дельца и прагматика, мог родиться настолько уникальный ребенок?
Все эти дни были наполнены новостями и их отслеживанием. Больше чем он сам – читала, слушала, смотрела Майя. Что чувствовала она, глядя на то, как самозабвенно сын претворял в жизнь то, что не удалось ей самой? Была ли Майя гениальной скрипачкой? Нет. Но мастером она была и при удачной раскрутке, грамотном подходе вполне могла бы выступать с сольными программами и иметь успех. Май отказалась.
Они говорили об этом давным-давно, всего один раз и больше к данному разговору не возвращались. Но Илья помнил. И знал ответ на вопрос «почему». Ему потребовалось несколько лет, чтобы понять это. Он мог бы все устроить лучшим образом, но Майя выбрала семью и его – Илью. А потом и вовсе ушла на преподавательскую деятельность. Так что, кроме материнской любви, чувствует Май, наблюдая за успехами своего ребенка?
Когда по телевизору показывали репортаж о фестивале в Петербурге и триумфальном выступлении Юни, Илья смотрел не на экран, он смотрел на жену, видел, что она почти перестала дышать, слушая репортаж , а потом на секунду прикрыла веки , под которыми прятались слезы.
А когда новости сменил прогноз погоды, Илья подошел, поцеловал Май в макушку и туда же сказал:
- Это была лучшая твоя премьера.
Машины внизу встали в пpивычную столичную пробку. Сколько времени люди тратят вот так, находясь обездвижено на дорогах?
И все же… Юня поступил на математический в экономическом ВУЗе. Хотя музыку выбрал окончательно и бесповоротно. Почему? Чувствует свою ответственность перед семьей?
Илья с каждым годом все отчетливее ощущал груз лет и неполадки со здоровьем. Вопрос «кому все передавать, когда настанет время» - не давал покоя.
Он не мог подрезать крылья сыну и тянуть мальчика в семейную корпорацию.
Но и раздать в чужие руки то, что так долго и кропотливо строилось – тоже не мог.
Наверное, однажды им придется очень серьезно поговорить. Но это позже, не сейчас.
Сейчас Юня должен насладиться своим полетом в полной мере.
Сколько раз ему хотелось спрoсить: «Ты счастлив, сын?»
Не спрашивал. Не хотел лезть в душу. Илья всегда каким-то внутренним чутьем понимал, что даже у него – отца, есть четкие границы вхождения во внутрeннее пространство Юни.
Он почти не ездил к нему, отдавая эту прерогативу Майе. Ей нужнее, ей было просто физически необходимо привезти что-ңибудь вкусное, подбросить пару новых идей для концертов, купить модный джемпер.
Илья знал, что квартира сына – сугубо личная территория и лишний раз не переступал ее , предпочитая приглашать Юню на домашние ужины или встречаться в нейтральном месте, будь то кафе или парк. При непонимании тонкостей особенного мира сына, состоящего из нот и цифр, в Илье было абсолютно понимание того, как этот мир сохранить, не вламываясь в него грубо и непрошено.
Илья Юльевич отвернулся от окна.
Разговор с Юней на тему того, кому и как передавать компанию, отложить можно, а вот работу и грядущее совещание – нет.
***
«Зал накрывает тончайшая аура любви, сотканная из музыки и танца…»
Дальше читать невозмoжно.
Аура любви, чтоб ее…
Аура…
Видела, все видела. Читала, смотрела, впитывала.
Овации в Большом. До дыр затерла ролик в сети , потому что там целых тридцать секунд показывали его за роялем.
Фестиваль в Питере – чистейший мазохизм. Больно,так больно, словно тебя заживо разрезают на кусочки , а выключить не пoлучается – все равно смотришь дo конца, слушаешь,читаешь. Жадно ищешь новости, знаешь, что после них станет плохо, а все равно ищешь.
Экран напротив Мариинки – музыкант и его муза-балерина. Как чудесно. Нет, правда, чудесно!
Фотосессия, кадры из которой стали прекрасными иллюстрациями к репортажам. У нее заголенные ноги, она лежит на крышке рояля. Он смотрит на нее.
У них роман. Точно роман. Как она на него смотрит. А сама-то – кожа и кости. Ни груди, ни попы.
Обнимать нечего – скелет. Но с симпатичным лицом, чего не отнять – того не отнять.
Тончайшая аура любви…
Все как сговорились,честное слово.
Женечка сегодня с утра до эфира:
