Настя разобрала мне в своей комнате. Сама, видимо, ушла спать к маме. Я лежал на «гостевых» в цветочек простынях и долго не мог заснуть. Чувствовал себя нелепейше, устал как лось.
Помню момент, вот как сейчас помню. Он выплывает, становится рельефным, осязаемо теплым. На внутренней поверхности век я вижу некрасивого немецкого мишку в шортах с одной косой лямкой. Мишка — мой друг. Мы идем гулять. В моей руке его лапа — вонючий ненастоящий мех, в его лапе — моя рука, ободранная на костяшках, с длинной линией жизни.
Во дворе шумно. И какая-то незнакомая девочка заливисто хохочет, подбрасывая вверх крупные каштаны. Мы с медведем вначале собираем каштаны в карман моей курточки, а потом подходим к девочке и спрашиваем:
— А что тут такого смешного?
Девочка тушуется и больше не смеется. Пинает каштаны ножкой.
— Хочешь, я мяч принесу? Я умею играть в мяч и тебя научу, — мне хочется, чтобы она снова засмеялась, мне ужасно неудобно.
— Хочу.
Я оставляю медведя вместе с девочкой и радостно бегу по ступенькам на самый пятый этаж, уворачиваюсь от банок с консервациями, от газеты, кота и телефонного провода, беру мяч и лечу вниз.
Девочки во дворе нет. И медведя во дворе тоже нет. Куда же они ушли?
Я прижимаю мяч к груди и дышу часто-часто-часто. Где же они? Ах, зачем же я разговаривал с бабушкой! Я, видимо, долго бегал, девочка устала ждать и ушла. Но ведь она же не бросит медведя одного, правда, медведь ведь хороший, его могут обидеть или украсть!
Нужно будет подождать их до вечера, они обязательно должны вернуться.
Должны вернуться.
Должны вернуться.
В это воскресенье, в эту осень, в эту нафталиновую нежность.
Черт! Черт! Черт!
Когда начинаешь есть конфету по кусочкам, детство заканчивается. Потом уже набиваешь полон рот «Ласточек» и «Ромашек», мажешь футболку, давишься и смеешься. И ничего не происходит. Ровным счетом ничего.
Мы пили утренний байховый чай и молчали с выражением.
Анна Афанасьевна молчала так:
Татататататататтата — и батон, татататататата — и затем.
Настя молчала так:
Фьюить-фьюить-фьюить — сырнички! побежали-побежали… ярко-розовый на!
Я молчал довольно глупо:
ЧтожеЧтожеЧтоже. Хуй.
— Спасибо, я благодарен вам очень, от души. Если бы не вы, на лавке бы ночевал. Спасибо.
Анна Афанасьевна совершенно искренне, что растрогало меня еще сильней, предложила остаться у них, пока ситуация не прояснится. Но я отказался, сами понимаете.
Поднялся на этаж выше, подергал холодную дверную ручку и оставил в зазоре записку:
«Володя, я приехал, как и договаривались, но тебя не было дома.
Что случилось? Я переживаю. Дай о себе знать.
Попробую задержаться еще на денек — завтра утром приду.
Вадим».
И расписался зачем-то.
Обращаться мне, по большому счету, было и не к кому. Совсем забыл: Юрка в деревню до октября укатил. Косте звонить — бессмысленно и беспощадно. Я несколько раз пытался представить, что же скажу человеку, который возьмет трубку:
— Я такой-то, сын такой-то из города такого-то, который вам, не помню, как по отчеству, приходится троюродным тем-то и тем-то.
Господи, мамонька, ну почему же вы не научили меня быть бескожным, бескровным, беспочвенным, не научили задавать вопросы, улыбаться зеркалу и нырять с открытыми глазами? Почему я вечно жму хвост, лижу лапу, чихаю. Почему мне не плюется, когда говорят «Плюй», не спится, когда кто-то плачет на кухне, неймется и не терпится. Мамонька, ты вырастила идиота. Ты вырастила хорошего человека, по образу своему и подобию. И вот он стоит посредине своей непозволительной трезвости, мягкости, пытается шибануть того, кто сумраком выползает из-за баррикад гаражного кооператива, и не может, мамонька. Не может.
Лет в десять меня отдали на восточные единоборства, на карате, с целью общего укрепления организма. Сопли, хронические простуды — родители решили лечить меня мужским видом спорта, окончательно убедившись, что музыкалку я прогуливаю и деньги на ремонт они сдают без пользы дела.
В принципе, мне все очень нравилось. Нравилось рассматривать усы тренера. Обливаться водой в раздевалке, ржать, кто громче. Нравилось делать последнее в подходе отжимание и смотреть в потолок, пересчитывая большие и малые трещины. Я охотно отрабатывал движения, выдыхал, вдыхал, молотил грушу. Но вот когда пришло время стоять в спарринге с Нартовым — мальчиком худым, новым, ябегооднойлевой, я прямо оцепенел как-то. Вышел, встал в стойку, приготовился — и элементарно получил рукой в торец.
«Я не могу ударить человека просто так. Ему же будет больно», — с такой сентенцией я обратился к тренеру сразу после занятия.
«Значит, будет больно тебе», — тренер со знанием дела повел плечами.
Что ж, дорога в большой спорт отныне для меня закрылась, и я, чтобы времени зря не терять, «увлекся онанизмом».
План появился стремительно беспардонно, материализовался, как пенка на какао.
