У меня был конверт, который мамина сотрудница просила передать одному полковнику в Питере. Толстое письмо, скупо подписанное, тщательно запечатанное. Я руку на отсечение дам, что полковник, уже немолодой, и эта бухгалтерша (еще молодая) были если не любовниками, то как минимум морочили друг другу голову этими записками, открытками на Новый год, официальными звонками и неофициальным сексом.
Когда я зашел к полковнику на работу, мои мысли подтвердились. Статный, неусатый и радостный Смирнов В. В. наверняка когда-то затискал Аллочку где-то в районе зала заседаний и теперь с удовольствием ездит в Харьков в командировки.
— Вот такая ситуация.
Смирнов В. В. хмурился скорей для видимости.
— Ну да. Положеньице. За передачу спасибо большое. Алле Валерьевне привет и благодарность. Могу вам помочь чем-то? Не стесняйтесь.
— Ну мне ночевать негде. Завтра опять к Володе зайду — нет, так домой поеду.
Смирнов В. В. высматривал в череде мучнистых облаков прорехи и щурил левый глаз.
— С гостиницей помочь?
— Я не рассчитывал по деньгам, сами понимаете, но раз такое дело…
Смирнов В. В. потянулся к нагрудному карману, будто хотел вынуть несуществующую пачку сигарет, вдумчиво посмотрел, как продавщица из хлебного принимает черничные пироги, сказал «Господи!..», а потом уже обратился ко мне.
— Вечером жду по этому адресу. Переночуешь у меня.
В парк культуры и отдыха я шагал уже налегке. И даже немножечко подпрыгивал.
Эко! Эко как!
Впервые захотелось дышать, гулять, высматривать примечательные места и получать удовольствие от еды. Я перемещался легко, борзо и даже немного смеялся, виновато прикрываясь рукавом свитера.
Однажды мне вот тоже так хорошо было.
Мы ехали с мамой с дачи, на велосипеде ехали. Аккуратно маневрируя с двумя ведрами на руле, мама то и дело просила меня говорить, едет ли кто за нами или нет. Я сидел на багажнике, но не так, чтоб ноги в разные стороны, а бочком, держась за сиденье, и бойко выкрикивал:
— Жигули красные!
— Волга белая!
— Жигули желтые, вот щас, щас обгонят!
Цвет я указывал обязательно, от цвета, как понимает любой грамотный ребенок, как раз все и зависит. А к своей работе я подходил очень ответственно.
Мама еле заметно кивала, и вся наша акробатическая конструкция, поскрипывая и вжимаясь в заборы, уверенно катилась по «узкоколейкам» дачного кооператива.
Я сидел смирно, оповещал маму о подъезжающих машинах и, не дожидаясь ее ответа, немедленно становился счастлив.
От того, что дорога.
От того, что велосипед.
От того, что мамина спина, кашляя и потея, очень меня любила.
Вот и сегодня так.
Минус день.
Минус час.
Я пришел в назначенное время с рюкзаком и коробкой конфет. Конфеты купил как-то сам для себя неожиданно, поддавшись сиюминутному порыву нежности.
Долго расшнуровывал ботинки, мыл руки и расшаркивался в дверях. Тимур, старший сын полковника, поздоровался, сказал, что ужинать не будет, и закрылся в комнате вместе с приставкой и переходным возрастом. Маша, младшая дочь, радостно затрясла тощенькими косичками и спросила, «люблю ли я лошадей и жил ли когда-нибудь в деревне, но чтобы один в доме, и не боялся ли, а то собаки злые и ночью ходит кто-то, а окошки так бух-бух, особенно когда осень».
Вежливая красивая жена Смирнова В. В. предложила мне быть как дома и угощала настоящими тульскими пряниками.
— А вы ведь завтра утром уезжаете? — спросила она, небрежно намазывая масло на тонкий ломтик хлеба.
— Да, наверно, — ответил я, передумав класть третью ложку сахара.
— Очень вкусно, Ленок, — Смирнов В. В. рассматривал, как его улыбка отражается в тарелке с борщом.
— Постелю вам в ближней комнате, — вежливая красивая жена полковника вглядывалась в меня глазами Ломоносова из кабинета физики средней моей школы. — Мы всегда рады помочь, правда, дорогой, особенно незнакомым мальчикам из Харькова, вы ведь из Харькова, Вадим, как там погода? Располагает?
— Относительно тепло.
Леночка, а что на второе?
— Мы живем скромно, как видите, Вадим, Тимур уже в восьмом классе, Машка в третьем, Смирнов В. В. все по командировкам, по командировкам. Вы говорите, завтра уже уезжаете? Ну что ж, история действительно дикая, да.
— Я, пожалуй, пойду вещи разберу. Спасибо большое за ужин.
И я пошел.
— Лена, нам нужно поговорить.
А Смирнов В. В. остался.
— Да уж, пора бы, — и вежливая красивая жена тоже осталась.
Я представил, как она кричит. Задыхаясь, захлебываясь, на износ. Представил, как медленно она ведет по бритой полковничьей щеке, как сосредоточенно жмет губы, как толкает в грудь, будто пытается запихнуть туда что-то новое, нужное, давно потерянное. И когда она, рослая, стремительная, остервенело комкает кухонное полотенце и рвет воздух зубами, он врастает корнями в табурет и старается дышать как можно тише. И, когда он молчит на самой высокой ноте, ее аплодисменты срываются ему на плечи, на руки, снова на плечи — неумело, искренне.
Странное дело, запирать двери и открывать рот. Странное чужое дело.
Полковник зашел в комнату и предложил горячо, неожиданно:
— Вадим, а ты не видел ведь, как мосты разводят? Не видел же? Поедем, покажу!
