– А вы не могли бы завтра заскочить ко мне в отделение? Я, конечно, могу послать вам официально повестку, да пока она придет, пока вы соберетесь, а тут Новый год, лучше уж не откладывать, я вам повесточку на месте подпишу, и завтра на службу можете не ходить…
– О чем говорить-то будем? – не отставал я.
– Да ерунда, чистая формальность, вы не волнуйтесь и поверьте мне: надолго я вас не задержу, в два часа уже дома будете – или где там собираетесь справлять…
Вот и получилось: в последний день года (опять-таки отпросившись в своем постылом НИИ) я прибыл в незнакомую мне ментовку – где, впрочем, так же, как и по всей столице, чувствовалось приближение Нового года. На входе, у дежурной части, стояли свежесрубленные елки: то ли для поощрения сотрудников, то ли конфискованный товар, а может, и то, и другое, вместе взятое. Пьяных задержанных тоже было многовато, а на стекле дежурной части какой-то эстет наклеил пару вырезанных из бумаги снежинок.
В двадцать восьмом кабинете меня ждал довольно молодой штатский с открытой улыбкой комсомольца.
– С наступающим! – приветствовал он меня, подавляя взглядом и стискивая рукопожатием. – Присаживайтесь. Давайте быстренько, протокол заполним – и праздновать. – Он интенсивно потер руку об руку. – Фамилия – имя – отчество – год рождения?
После формальностей мой визави выложил на стол какую-то ведомость.
– Скажите, вам знаком этот документ?
Я всмотрелся. Ведомость оказалась зарплатной, в ней значилось человек пятнадцать, и под вторым номером – моя фамилия, и сумма цифрами – 112 рублей, и моя (вроде бы) подпись. Но, честно говоря, ведомости я не припоминал, и как подписывал ее – тоже. А деньги, было дело, получал. Зазвали нас тогда, четверых младших научных сотрудников в телогрейках, в подсобку, и директор овощного магазина, надменный лощеный мужчина в финском костюме, выдал каждому толику наличных…
Я и сказал следователю, как на духу: деньжата, точно, брал. Сколько конкретно, за давностью не припомню: может, и правда сто двенадцать, как написано, а, может, сто тридцать два… А про ведомость, право, забыл: то ли была она, то ли нет… Директор овощного, важное свинячье рыло, был мне никто, и если я его вдруг своими показаниями топил, то испытывал по сему поводу лишь легкое злорадство.
– Подпись-то ваша? – поинтересовался милиционер.
– Да вроде моя… – молвил я неуверенно.
– Сомневаетесь, значит?
– Сомневаюсь.
– Ну, тогда распишитесь здесь, на листочке, раз десять, и наши почерковеды точно установят… А я пока протокольчик напишу…
– А в чем дело-то? – спросил я.
Молодой следователь посмотрел на меня своим ясным комсомольским взором.
– Против директора овощного, только это строго между нами, возбуждено уголовное дело за хищение в особо крупном размере.
И допросчик потух, склонился над протоколом…
То был краткий период, после смерти Брежнева, когда новый генсек Андропов
Следователь дописал и зачел мне мои показания – они звучали вроде точно по смыслу, но от совсем чужих и кондовых слов, коими были выражены, я испытал неловкость.
– Ну, подмахните, Иван: «С моих слов записано верно»… А образцы вашей подписи я приобщу…
И тут в кабинет зашел еще один молодой человек – похожий на первого, словно выращенный в одной пробирке. Впрочем, я знал, в каких пробирках их растили. Те пробирки назывались «любовь, комсомол и весна», эти ребятки взрослели и наливались соком в президиумах комсомольских собраний – сначала курсовых, потом факультетских и институтских, а летом – во главе стройотрядных линеек. В принципе, мой друг Юрка был той же породы – просто еще не потерявший совестливости и духа товарищества. Будучи почти моими ровесниками, эти добры молодцы уже давно и точно знали: что делать, куда шагать, что говорить, как голосовать, за кем ухаживать и на ком жениться.
– О, здорово, Глеб! – радушно приветствовал гостя хозяин кабинета.
– Хау-ду-ю-деньки булы! – откликнулся вновь прибывший, демонстрируя, что он не чужд современного молодежного жаргона.
– Это Иван Гурьев, – зачем-то представил меня следователь гостю, – а это – Глеб Смирнов. – Мы пожали друг другу руки. – Ну, давайте чайку попьем, ты ведь не спешишь? – вдруг обратился он ко мне. – Схожу чайничек поставлю…
Мой допросчик, упрятав в стол протокол, подхватил железный чайник со шнуром и бросился в коридор.
Нежданный Глеб Смирнов уселся напротив меня.
Он, можно сказать, милел ко мне людскою ласкою.
– Рад, рад, – проговорил он, – Иван Гурьев, как же, наслышан.
Я оторопел.
– Наслышаны? Откуда?!
– Ты ведь молодой прозаик, верно?
– Ну… Есть такое дело… – скорее смутился, чем удивился я.