«Да ну, чушь! – мысленно закричал я. – Ну при чем тут она! Я ведь ничего не сделал! Никак ее не предал!»
Ну, хорошо, хорошо, может, и так… Я действительно ничего не сказал
Но ведь чем-то же я за свой успех и правда заплатил… (ЗА ВСЕ НАДО ПЛАТИТЬ!)
Уже тем, что ОТКАЗАЛСЯ – пусть не от нее, но ОТ СЕБЯ?
ИЗМЕНИЛ – СЕБЕ?
Все началось еще весной восемьдесят второго, когда я прочитал в литобъединении «Весы» при ДК имени Горького свой рассказ. Тот самый, «В траве сидел кузнечик» – что я написал после расставания с Наташей. Я тогда им очень гордился.
Рассказ и вправду был хорошим. Я недавно отрыл его в своих старых рукописях и перечитал. И понял: да ведь он без дураков классный! И что в нем было, спрашивается, в советские времена криминального?
Из-за чего, спрашивается, стоило копья ломать?
Теперь даже сразу и непонятно, почему наш мастер, руководитель литобъединения Юрий Владимирович Т-кий, сказал, подытоживая обычное обсуждение, как всегда, выступил, на правах мэтра, последним…
До него говорили другие. Такие же, как я, желторотые графоманы. Обычно коллеги по цеху, юные прозаики и поэты, выступали на лито по принципу: «Произведение хорошее, однако есть отдельные недостатки». Причем в качестве недочетов обычно фигурировали мелкие блохи, вроде неточной рифмы или неправильного словоупотребления. Иные, напротив, заявляли: «Рассказ (стихи) плох, но есть и творческие удачи». При том, что юные коллеги, как правило, ставили положительную или отрицательную оценку, обыкновенно исходя не из свойств данного конкретного произведения, а из личных симпатий и антипатий. И собственных взаимоотношений (дружеских, а подчас и любовных) с автором. Не раз случалось, что прозаик Н. все хвалил и хвалил, заседание за заседанием, опусы поэтессы К. – а потом вдруг, р-раз, и начинал поругивать, и все сразу понимали: прошла любовь, завяли помидоры, сердца Н. и К. снова свободны.
Но в моем случае юные графоманы оказались выше любовных и дружеских пристрастий. Они были единодушны. Все собравшиеся, без исключения, человек десять, мой опус хвалили: и язык, и текст, и подтекст, и образы героев, и сюжет.
Однако Юрий Владимирович – он, как обычно, закрывал тему – лишь тихо обронил: «Мы можем говорить о том, хорош или плох рассказ Ивана Гурьева, сколько угодно. Конечно, он хорош. Конечно, в нем в то же время есть органически присущий практически всякому молодому автору недостаток: писать не совсем своим голосом. В данном случае скорее голосом Аксенова (на фамилии прозаика Т-ский понизил голос: писатель недавно уехал из Советского Союза, и его имя являлось запретным)… Да, и Аксенова, и других авторов так называемой «исповедальной прозы»… Но… Мы можем сколько угодно хвалить сей опус, однако, – тут Ю.В. понизил голос до сущего полушепота: – Самое главное состоит в том, что этот рассказ сейчас нигде не может быть напечатан».
Слова Т-ского прозвучали как приговор.
– Но почему? – отчаянно выкрикнул я.
Мой вопрос повис в воздухе. Юрий Владимирович как бы не заметил его, стал несуетно собирать свой коричневый кожаный портфель, пакуя в него очки, и книги, и рукописи, которые успели всучить ему мои братья во графомании.
Народ потянулся к выходу – как всегда, группами и парами. Я не то чтобы избегал коллег, но друзей в литобъединении «Весы» у меня не было. Мне никогда не была присуща привычка, столь свойственная молодым (и не только молодым) творческим людям: сбиваться в стаи.
Я до сих пор брожу вдалеке от литсобратьев. Любые стада, в том числе литературных бизонов, мне претят.
В тот раз Т-ский меня удивил. Когда я, следуя к выходу, миновал его стол, он тихо обронил:
– Задержитесь, Иван, пожалуйста, буквально на одну минуту.
Я тормознул возле него.
Мэтр поднялся: высокий, худой, импозантный. Твидовый пиджак. Седые, длинные, небрежно лежащие волосы. С первого взгляда на него любому прохожему становилось понятно, что это – человек искусства.
Тогда Т-ский казался мне почти стариком. А ведь был он в моем теперешнем возрасте, а то и моложе…
– Проводите меня, пожалуйста, до машины, – промолвил мастер.
Я кивнул. Я впервые удостаивался отдельного, персонального разговора с мэтром.
Первая фраза руководителя литобъединения, сказанная им, едва мы вышли в фойе ДК, прозвучала для меня сладкой песнью:
– Вы, Иван, человек талантливый. Даже, я думаю,
Мы шли по гулкому пустому фойе ДК. Все мои соученики уже унеслись. Ах, как жаль, что никто меня не видит. А мы следовали с мастером вдвоем, и все вокруг меня, от собственного волнения и произносимых им похвал, плыло, словно в тумане.