Его пальцы, сжимающие плечи, его губы, прижавшиеся к моим с дикой, властной силой, его взгляд, острый, как клинок. Все это врезалось в память, въелось в нервы, словно яд, который не вытравить.
Мочалка скользит по рукам, груди, спине, оставляя красные полосы, но его присутствие остается. Жар, который он разжег, горит под кожей, как клеймо. Тру сильнее, до боли, до дрожи, пытаясь стереть его прикосновения, но они цепляются, как тени, как нечто темное, что может меня разрушить.
Слезы текут, непрошеные, смешиваясь с водой, я ненавижу их. Нет, не за слабость, а за ярость, которую они выдают. Тело предало, отозвавшись на поцелуй снова.
На этот проклятый огонь, который вспыхнул в венах, когда его губы коснулись моих. Это было чужое, неправильное чувство, словно кто-то другой завладел моим телом на краткий миг.
В Москве у меня были свидания – робкие, под фонарями Тверской, с легкими поцелуями, которые казались невинной игрой. Там, под холодным небом, все было проще, чище, как первый снег.
Но Амир – не игра. Он – тьма, которая пожирает все, что я считала своим. Его поцелуй – не нежность, а требование. Они вызов. И мое ело, к моему ужасу, услышало его.
Мать учила, что женщина – не добыча, а сила, способная переписывать судьбы. Ее мягкий голос, все еще звучит в памяти: «Элиф, твое тело – твой храм, твой выбор – твоя власть. И только тебе решать кого ты в него пустишь. Но учти, храм не приносят в жертву».
Она сидела за кухонным столом в нашей московской квартире, ее светлые волосы падали на плечи, а глаза, серые, как зимнее небо, смотрели с теплом, но уверенно. Она была русской, с душой, полной огня, несмотря на хрупкость тела, которое медленно угасало.
Ее звали Анна, и она была моим светом. Когда мне было шестнадцать, она начала слабеть – сначала незаметно, потом все очевиднее. Усталость в ее движениях, бледность, которая не сходила с лица, кашель, который становился все глубже.
Врачи говорили о раке легких, о метастазах, о времени, которого осталось слишком мало. Я помню, как сидела у ее кровати в больнице, держа ее руку, такую тонкую, что казалось, она растает в моей ладони.
Но мама улыбалась, несмотря на боль, и шептала: «Не бойся, девочка моя. Живи так, чтобы твоя душа никогда не плакала».
Ее уход был тихим, но разорвал меня на части. Мне тогда только исполнилось семнадцать, она умерла в холодный мартовский день, когда снег за окном падал медленно, как будто провожая ее.
Я стояла у ее кровати, сжимая ее руку, уже холодную, и обещала себе, что не позволю болезни отнимать других. Тогда я решила стать врачом – не из романтики, а из яростного желания бороться со смертью, которая украла у меня маму.
Медицина стала моим способом держать ее уроки при себе. Ее силу, веру в то, что женщина может быть больше, чем чей-то трофей. Я училась в Москве, ночи напролет зубрила анатомию, биохимию, латынь, пока пальцы не дрожали от усталости. Каждый экзамен, каждая бессонная ночь была моим обещанием ей – я не сдамся.
Но отец, человек, чья любовь была моим якорем, предал это обещание. Он продал меня, не спросив, чего хочу, не дав права выбора.
Амир видит во мне добычу, которую нужно подчинить, сломать, как он ломает всех, кто встает на его пути. Его мать, Хадидже, смотрела на меня за ужином с холодным презрением. Ее взгляд говорили, что я – пятно на их безупречной династии.
Керем, с его наглой ухмылкой, видел во мне игрушку, которую можно сломать ради забавы. Юсуф, младший, прятал взгляд, словно боялся увидеть во мне правду, которую не готов принять. Все они против, но Амир – самый опасный. Он хочет не просто тело – он хочет мою волю, мой дух, мою душу.
Вода выключена. Полотенце скользит по коже, еще горящей от трения. Волосы, тяжелые и мокрые, липнут к плечам, капли падают на мраморный пол. В комнате, пропитанной ароматом благовоний, алое платье лежит на стуле, оно сыграло свою роль.
Взгляд Амира за ужином, тяжелый и хищный, говорил, что он видит мой бунт и наслаждается им. Это его шахматная партия, а я – фигура, которую он хочет загнать в угол.
Ложусь на кровать, шелк простыней холодит кожу, но покоя нет. Глаза закрываются, но сон приходит не как спасение. Кошмары обрушиваются, как цунами. Обрыв, острые камни внизу, ветер режет, как стекло.
Падаю в воду, черную, ледяную, она тянет вниз, сдавливает грудь. Кричу, но звук тонет. Это не за себя страх, а за кого понять не могу.
Кровь заливает воду, алая, как платье, которое надела на ужин. Выстрел разрывает тишину, и я теряю его снова.
Просыпаюсь, задыхаясь, горло сдавлено, простыни смяты. Слезы жгут щеки, вытираю их, ненавидя эту уязвимость. Комната освещает утренний свет, замечаю, что она изменилась.
На столе, у кровати, на полу – корзины и вазы, полные кроваво-алых роз.
Их аромат, густой, почти удушающий, заполняет пространство. Лепестки блестят, как свежая рана, и холод пробегает по спине. Это его рука. Амир.
Еще один знак, что он здесь, что он следит, что он не отпустит.
Подхожу к вазе, пальцы касаются лепестков. В одной из корзин – записка, почерк, резкий, уверенный: «Ты моя, даже если не хочешь этого»
