Желудок сжался, тошнота подкатила к горлу. Я не хотела видеть это платье, не хотела надевать его, не хотела становиться частью их ритуала. Но я не могла просто сидеть и ждать, как жертва перед закланием.
– Госпожа Элиф, – прошептала Фатма, старшая из служанок, опуская коробку на стол. – Это для вас. От госпожи Демир.
Не ответила, лишь кивнула, чувствуя, как гнев начинает разгораться в груди, заглушая страх. Они открыли коробку, и я увидела платье – длинное, белое, с высоким воротом и рукавами, закрывающими даже запястья.
Оно было как саван, как мантия монашки, призванная спрятать меня, задушить мою волю, превратить в куклу, которая будет молчать и кивать. Ткань, тяжелый шелк с тонкой вышивкой жемчугом, была красивой, но в ней не было меня.
Это было платье для другой – для той, кем я никогда не стану.
– Нет, – мой голос был тихим, но в нем звенела сталь. – Я не надену это.
Служанки замерли, их глаза расширились от ужаса. Фатма шагнула вперед, ее руки дрожали, когда она попыталась возразить:
– Госпожа, это традиция. Госпожа Хадидже выбрала его специально…
– Традиция? – я встала, чувствуя, как ярость разливается по венам, как огонь, сжигающий страх. – Это не традиция, это цепи! Вы думаете, я позволю зашить меня в этот саван, чтобы стать безвольной тенью Амира? Никогда!
Схватила платье, выдернув его из коробки. Ткань была холодной, скользкой, но я не чувствовала ничего, кроме гнева. Мои пальцы вцепились в высокий ворот, и я рванула его, разрывая шелк с хрустом, который эхом разнесся по комнате.
Служанки ахнули, Фатма прижала руку ко рту, но я не остановилась. Сорвала длинные рукава, обнажая плечи, разодрала ткань на груди, открывая декольте, которое кричало о моем бунте.
Жемчуг посыпался на пол, как слезы, но мне было плевать. Это было мое платье теперь – не их.
– Госпожа Элиф, что вы делаете?! – Фатма шагнула ко мне, ее голос дрожал. – Это платье… Госпожа Хадидже…
– Хадидже может подавиться своим платьем! – рявкнула, швырнув обрывки ткани на пол. – Или я иду так, или пусть ищут другую невесту.
Дверь распахнулась с такой силой, что стеклянные подвески на люстре задрожали. Хадидже-ханым стояла на пороге, ее глаза горели холодным огнем, а шелковый платок, идеально уложенный, казался короной. Она посмотрела на меня, на разорванное платье, на жемчуг, рассыпанный по мрамору, и ее губы сжались в тонкую линию.
– Как ты смеешь? – ее голос был как удар хлыста, резкий и властный. – Ты, девчонка с грязной кровью, смеешь осквернять традиции моего дома? Это платье – символ чести, а ты превращаешь его в тряпку!
Шагнула к ней, чувствуя, как дрожь в руках сменяется стальной решимостью. Мой гнев был сильнее страха, сильнее ее власти, сильнее всего, что этот дом пытался на меня навязать.
– Честь? Это не честь, Хадидже-ханым, это клетка! Вы думаете, я надену это и стану вашей марионеткой? Я свободная женщина и я не гнусь под вашими традициями! Если Амиру нужна жена, он получит меня такой, какая я есть, а не той, кем вы хотите меня видеть!
Ее глаза сузились, но я видела, как дрогнули пальцы, унизанные кольцами. Она не ожидала такого от меня. Служанки стояли, как статуи, не смея дышать, а я чувствовала, как воздух в комнате искрит, как перед грозой.
– Ты пожалеешь. Мой сын не потерпит такого неуважения.
– Тогда пусть ищет другую, у него еще есть время, – отрезала, скрестив руки на груди. – Но если он хочет меня, он получит меня такой. Уберите этот мусор, – я указала на обрывки платья, – и приведите это в порядок. Сделайте из него платье, достойное меня.
Хадидже смотрела на меня, как на ядовитую змею, которую не знает, как приручить. Она развернулась и вышла, ее шаги гулко отдавались по мрамору. Я знала, что это не конец – ее месть будет холодной и расчетливой, но в этот момент я победила. Маленькая победа, но моя.
Служанки, все еще дрожа, собрали обрывки ткани и поспешили прочь. Через час они вернулись с платьем – уже не тем что было раньше, а чем-то, что отражало меня. Шелк струился по телу, облегая фигуру, с открытыми плечами и глубоким декольте, подчеркивающим шею и ключицы. Подол был укорочен, чтобы не сковывать движений, а жемчуг, оставшийся от старого платья, был перешит в тонкий пояс.
Я посмотрела в зеркало и впервые за неделю почувствовала себя собой – современной, дерзкой, непокорной.
Служанки принесли завтрак – серебряный поднос с лепешками, йогуртом, медом и кофе, но я не притронулась к еде. Желудок был сжат, как кулак, а тошнота все еще подкатывала к горлу.
Вместо этого я надела ожерелье – подарок Амира, с рубинами, блестящими, как кровь, и гранитами, холодными, как его власть. Я не хотела его носить, но знала, что это оружие. Оно будет сверкать на моей шее, как вызов, как напоминание, что я не сломлена.
Турецкие традиции свадьбы окружали меня, как паутина. Утром состоялся обряд «кына геджеси» – ночь хны, когда женщины семьи Демиров собрались, чтобы нанести узоры хной на мои руки.
