Умный человек вполне способен связать случай с граффити в спортивном зале Хилл-парка – о котором хорошо было известно в Ист-Шоал – с моей общественной работой. Но всего обо мне не знал никто. Хилл-парк и Ист-Шоал ненавидели друг друга до такой степени, что практически не общались. Здесь, в захолустной Индиане, это была вражда красного и зеленого, драконов и всадников. Ты не разговариваешь с учениками из другой школы, если только не плюешь им в лицо. В Ист-Шоал вообще знали о граффити по одной-единственной причине: большой зал Хилл-парка закрыли на несколько игр для мойки полов. Моя репутация в прежней школе не повлияла на то, как ко мне относились в Ист-Шоал. По крайней мере, пока.
Но Такер – другое дело. Он… знал обо мне достаточно.
– Когда вы с ним вошли в класс, он улыбался. – Такер уставился в парту, проводя по царапинам на ней простым карандашом. – Я с восьмого класса не видел, чтобы он улыбался.
– Он всего-навсего довез меня до школы на машине, – разуверила его я. – Не собираюсь я встречаться с ним или обсуждать связанные с табло тайны.
– Конечно нет, потому что это моя работа. – Лицо Такера просветлело, губы тронула улыбка. – Он водитель, а я владею тайнами. Похоже, ты начинаешь собирать гарем прислуживающих тебе мужчин.
– Сейчас я присматриваюсь к Экерли – думаю, он обалденно делает массаж ступней.
Такер рассмеялся, но оглянулся через плечо, словно проверяя, а не появится ли сейчас Клифф и не шмякнет ли его головой о парту.
Я знала, каково ему было.
Оставшуюся часть недели я была на редкость жизнерадостной. На работе, в школе, даже проходя мимо табло. Все было хорошо. Селию на время исключили из школы. Я делала все домашние задания вовремя (и даже начала что-то понимать в высшей математике, что само по себе было чудом), много фотографировала и много смотрела по сторонам, чтобы не тревожить паранойю, и еще мне было с кем поговорить. С реальными здоровыми людьми. А не с душевнобольными.
Майлз возил меня в школу и из школы. Как и большинство людей, наедине с кем-то он становился не таким, как на публике. Он, конечно, был далеко не паинькой, но более походил на Голубоглазого, чем на наглеца и поганца. В среду, когда члены клуба остались после уроков, чтобы провести соревнования по плаванию, он даже помог мне похоронить Эрвина.
– Ты звала свой велосипед Эрвином?
– Да, почему бы нет?
– В честь Эрвина Роммеля? В честь нациста? – Майлз прищурил глаза, глядя на меня. Задняя часть Эрвина была у него в руках.
– Мой папа привез его из африканской пустыни. А Роммель, кстати, был гуманистом. Непосредственно от Гитлера он получил приказ казнить евреев и порвал его. А потом покончил жизнь самоубийством, чтобы обеспечить безопасность своей семье.
– Да, но он все же знал, что делает и за что воюет, – сказал Майлз, но без особой убежденности. – Я думал, ты боишься нацистов.
Я чуть не споткнулась.
– Откуда ты это узнал?
– Ты любительница истории; и я предположил, что именно она – источник твоих страхов. А нацисты просто ужасны. – Уголок его губ пополз вверх. – И когда кто-то называет меня нацистом, на твоем лице появляется такое выражение, будто я некогда пытался убить тебя.
– Ого. Хорошие догадки. – Я крепче схватилась за руль Эрвина. Мы обогнули заднюю часть школы и направились к мусорному баку за кухонной дверью. Я учуяла запах табака и древесных стружек и списала его на куртку Майлза. Теперь он носил ее каждый день. Он откинул крышку бака, и мы запихнули в него половинки Эрвина и навсегда закрыли его крышкой.
– Почему ты так бесишься, когда тебя называют нацистом? – спросила я. – То есть, разумеется, по такому поводу радоваться трудно, но мне тут показалось, что ты выбьешь Клиффу все зубы.
Он пожал плечами:
– Люди, как правило, невежды. А я и сам не знаю.
Но Майлз все знал.
Когда мы шли обратно к залу, он сказал:
– Я слышал, будто вы с Бомоном занимались какими-то изысканиями. Вроде как рылись в прошлом.
– Да. Ревнуешь?
Это слово выскочило у меня случайно – я была слишком потрясена. Он не знал о библиотеке, так? И потому не мог знать, что я нашла сведения о его матери.
Но вдруг он громко фыркнул и сказал:
– C трудом.
Я расслабилась.
– Ну почему у него вечные проблемы? Я считаю, он совсем не плох, честно. Да, у него секта в каморке уборщика, но при этом он очень мил. Тебя он ненавидит, конечно, но разве это относится не ко всем?
– У него имеется основательная причина ненавидеть меня. А остальные просто дурака валяют.
– Что за причина? – поинтересовалась я.
Майлз помолчал.
– В средних классах мы дружили. Я считал его порядочным парнем, потому что мы оба были умными, хорошо ладили: я был новичком, а он не потешался над моим акцентом. Но когда мы перешли в старшую школу, я понял, что он позволяет людям помыкать собой. У него нет амбиций. Нет драйва, нет жизненной цели.
