– Я был не особо голоден, – ответил он.
– Врешь. Ты не спускал глаз с еды, как ребенок из страны третьего мира.
– Твоя мама хорошо готовит.
– Знаю, поэтому я и ем ее стряпню. – После того, как проверю, есть в ней яд или нет, разумеется. – Ужасная отмазка, кстати. Ты мог сказать: «Мне было неудобно объедаться у людей, которых я вижу первый раз в жизни», и все.
Он громко кашлянул, его пальцы барабанили по рулю.
Наконец Майлз свернул с трассы в какие-то густо поросшие лесом пригородные районы. Лес был укутан ослепительно белым снегом. Майлз ехал исключительно по окраинным улицам, и чем больше домов мы проезжали, тем отчетливее я понимала, что все это напоминает мне место, где я жила. Возможно, это были те же самые улицы. Возможно, все параноики обладают своего рода шестым чувством, с помощью которого вольно или невольно обнаруживают места, желающие держать их взаперти. Я узнала больницу, едва увидев ее. Приземистое одноэтажное кирпичное здание, окруженное забором. Дорожку к нему обрамляли голые кусты и заснеженные деревья. В какое-нибудь другое время года здесь могло быть очень даже красиво.
Вся эта история о МакКое-Скарлет-Селии казалась теперь несусветной чушью. Явно недостаточной для того, чтобы я очутилась в психиатрической больнице. Что же касается МакКоя и Селии, то пусть первый резвится как хочет, а вторая занимается своими проблемами.
– Ты хорошо себя чувствуешь? – спросил Майлз, открывая мне дверцу. Я отстегнулась и вылезла из кабины.
– Да. Хорошо. – Сжав руки в кулаки, я прижала их к бокам. И тут заметила щит: ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ В ПСИХИАТРИЧЕСКИЙ ЦЕНТР КРИМСОН-ФОЛЛЗ.
Кримсон-Фоллз? Это название навевало мысли о пролившейся крови[7]. Даже буквы вывески были багровыми.
Руки у меня чесались – ужасно хотелось сделать фотографии, но голосочек в затылке пропищал, что, если я на это решусь, из кустов повыпрыгивают санитары, набросят на меня пару смирительных рубашек и никогда отсюда не отпустят. Я никогда не закончу школу. Не поступлю в колледж. Не буду жить как все нормальные люди, потому что
Этот голос иногда был таким двусмысленным.
Изнутри здание оказалось более похожим на больницу: шахматная плитка на полу и стены точно такого бежевого цвета, какой наводит на мысль о самоубийстве. Девушка немного старше Майлза и меня сидела за столом дежурного.
– Ой, Майлз, привет! – Она подала ему книгу, в которой он написал наши имена. – Вы пропустили утренние часы посещения. Сейчас они в столовой. Можете пойти и взять немного еды.
Майлз вернул ей регистрационную книгу:
– Спасибо, Эми.
– Передай маме привет от меня, ладно?
– Конечно.
Я шла за Майлзом по коридору, свернувшему налево от зоны ресепшн. Мы прошли через еще одни двойные двери и оказались в комнате отдыха, где в данный момент убирались санитары. Чуть дальше я увидела малюсенькую столовую, там обедали семь-восемь пациентов.
Майлз вошел в нее первым. Я следовала за ним тенью, потягивая себя за волосы и стараясь избавиться от чувства, будто мужчины в белых халатах вдруг встрепенутся и схватят меня.
Посреди столовой стояло около десятка четырехугольных столиков. Большое окно пропускало много солнца. Майлз лавировал между столиками, не глядя на пациентов и сосредоточившись только на одном человеке – на женщине, сидевшей в дальнем конце зальчика.
Майлз был прав – она выглядела как он. Или, скорее, он как она. Его мама сидела за столиком у окна, катала по тарелке зеленые горошины и листала книгу. Подняв глаза, она улыбнулась ослепительной улыбкой – точь-в-точь как у него, только мягче, – и это не была улыбка душевнобольного человека. Человека, который готов свести счеты с жизнью из-за перепадов настроения. Так улыбается женщина, которая очень, очень счастлива видеть своего сына.
Она встала и обняла его. Джун была высокой, стройной и гибкой, и солнце высвечивало золотистый нимб вокруг ее волос цвета песка. И глаза у нее были такими же, как у него: того же ясного неба там, на воле. Единственное, в чем они разнились, – у нее не было веснушек.
Майлз что-то сказал маме и подвел меня к ней.
– Значит, ты Алекс, – улыбнулась Джун.
– Да. – У меня неожиданно пересохло горло. По какой-то причине – может, потому, что Майлз с такой любовью обнял ее – я не почувствовала потребности проверить ее на предмет оружия. Я вообще не видела в ней ничего странного. Она была просто… Джун. – Рада познакомиться с вами.
– Я тоже. Майлз все время говорит о вас. – И прежде чем я успела очухаться, она заключила меня в крепкие объятия.
– Не помню, чтобы когда-то упоминал о ней, – сказал Майлз, но потом потер шею и стал смотреть в сторону.
– Не слушайте его. Он с семи лет притворяется, что забывает самые разные вещи, – сказала Джун. – Присядьте. Вы проделали долгий путь!
