— Вот бесстыжая, Денис-то совсем голову потерял. Но погоди, голубушка, придет Егор, задаст он тебе баню. Вовек не забудешь.
Кто-то сказал:
— Дак ведь кто не знает, что он у нее зверь.
— И как не боится — вот о чем я думаю.
— Ты, Овдоть, помни одно: мужика с бабой некому судить, кроме бога.
— Мужик с бабой бранится, да под одну шубу ложится.
Все захохотали.
— У него, у Егорки-то Перелазова, бают, там давно баба есть.
Я отошел от них. Сколько раз я слышал такое об отце, и всякий раз мне после этого было стыдно смотреть людям в глаза.
Веселье продолжалось. Мужики и бабы, парни и девки ходили по кругу, плясали и пели.
На меня всегда опьяняюще действовали праздничный шум, песни, танцы, вид разодетых, неузнаваемых баб, которые на время превращались в женщин. Беззаботные мужики гордо отплясывали, весело шутили, и я, приглядевшись к ним, мало-помалу забыл свою обиду, начал приплясывать и подпевать про себя.
И в это время пронзительный бабий голос выкрикнул и заглушил гармонь, пение и топот танцующих:
— Серафима! Где Серафима? Егор Перелазов вернулся!
Этот крик был для меня как удар в сердце. Я почувствовал страх, потом ужас, внутри у меня все будто куда-то упало, и я побежал. Бросился искать маму. Не знаю, сколько я бежал, рыдая, падая и захлебываясь от слез, но вдруг почувствовал мамины руки, прижавшие меня к себе.
— Ну че? Че ты? — успокаивала меня мама шепотом.
— Отец приехал, — с трудом выговорил я.
Мама от испуга присела.
— Господи, что делать? — выкрикнула она.
Денис наклонился, поднял ее, и она повисла у него на руках. Денис проговорил:
— Серафима, давай уйдем на Большой Перелаз.
— Дак ведь он убьет нас.
— Не убьет, не бойся. Давай уйдем! Ребята уже большие. Они и без тебя проживут, а Ефимку с собой возьмем.
— А Саньку? — вступился я за младшего брата.
— И Саньку с собой. Он тоже парень хороший. Давай уйдем сейчас на Большой Перелаз, а потом я за Санькой приду и махнем в город.
Денис просил маму, умолял ее. Мама рыдала и, казалось, не слышала ничего.
— Ну, ты что? Ну, хоть слово скажи, — упрашивал Денис.
Я тоже дергал маму, плакал и просил ее:
— Ма-ам, пойдем с дядей Денисом. Черт его принес, этого отца. Кому он нужен?
— Дак ведь он родитель твой. Побойся бога, — ожила наконец мама.
— Ну и че?
Мама долго молчала, потом глубоко вздохнула и сказала:
— А то, что бог накажет, а люди засмеют. Нешто у меня совести нет?
Денис окаменел. Мама плакала.
— Конец, Денис Тимофеевич, — сказала мама, — всей любви нашей конец.
Я крутился между ними и понимал, что мама не согласится уйти с Денисом.
Никогда еще я не испытывал такого разочарования. Мама и Денис ушли. Я остался, забившись в темный угол пожарного сарая, долго сидел там на корточках, тупо, с безысходной тоской рассматривая все вокруг, и скулил, как щенок, которого первый раз посадили на цепь. Из глаз текли слезы, а горло сжимало от обиды.
Я слышал, как по деревне бегал Василий и орал как оглашенный:
— Ефимка! Иди домой! Отец приехал!
В его голосе я чувствовал не только озабоченность, но и радость и от этого испытывал еще большее отчаяние и злобу на брата, который, конечно, был ни в чем не повинен.
Потом мне стало холодно. Меня било в лихорадке. «Ну и пусть я умру. Пусть умру», — думал я сначала. Потом, вспомнив о теплой избе, смалодушничал. Это со мной бывало уже не раз. И я вышел. Тогда-то меня и увидел Василий.
— Ты где пропадаешь? — накинулся он на меня. — Бежи домой! Отец приехал.
— Черт его принес, этого отца, — повторил я, но, получив в ответ здоровую оплеуху (чего-чего, а драться Василий умел и любил — весь в отца), побежал домой.
Мама истопила баню. Я помогал ей: таскал воду и дрова, а про себя думал: «Чтоб он, ирод, там угорел, чтоб он до смерти угорел».
Мама принесла белье. Отец вошел в предбанник, разделся. Передо мной сидел незнакомый мужик. Первое, что мне бросилось в глаза, — это черная борода, рыжеватые усы, хмурый, неприветливый взгляд. «Видно, баба городская выгнала черта старого, вот он к нам и приехал», — думал я, разглядывая его красное лицо, широкий рот с пухлыми губами и длинный тонкий нос. Я хотел было, не знаю зачем, войти в баню (надо же было чем-то заняться), но, когда сунулся туда, отец грозно крикнул:
— А ты куда еще? Марш домой!
Это были первые слова, которые я от него услышал. Я выбежал. От страха подкашивались ноги. Навстречу с реки торопливо бежала мама. Она несла на коромысле ведра, из которых плескалась вода ей на башмаки и на платье. Отчаяние овладело мной.
Я забрался на полати, но уснуть, хоть глаза выколи, не мог.
