Я накинул ремень на плечо, поддел левую руку под другой ремень — у басов, шел с Гришей счастливый и издавал невообразимые звуки. Гриша шел быстро, но время от времени останавливался и запрокидывал голову. Я то и дело отставал от него и, пользуясь его вынужденными остановками, вприпрыжку догонял, временно приостанавливая игру на гармошке. У дома мы сели на завалинке. Гриша приводил себя в порядок. Я старательно растягивал тальянку, пробовал разные пуговки и мало-помалу начал разбираться в звуках, стал их как-то упорядочивать, схватил смысл игры и понял, что могу научиться. Гриша прислушивался к тому, как я пиликал. Он, видимо, заметил мою страсть и сказал то, что я уже давно ждал с замиранием сердца:
— Ты приходи ко мне.
Я в нерешительности пожал плечами.
— Приходи, не бойся.
— А зачем? — спросил я, притворяясь, будто ничего не понимаю.
— Дам поиграть. Быстро научишься.
На всю деревню Малый Перелаз была одна гармонь, и к этой гармони я получаю доступ. Было от чего радоваться.
Дом Житовых стоял на самом краю деревни. Селиверст, отец Григория, такой же, как сын, маленький и худенький, был мужик умный и работящий. Анна, мать Григория, баба крупная и широкая как квашня, была ловкая, быстрая и добрая женщина. У них было пять сыновей, и все занимались ремеслом. Сам дед Селиверст держал пасеку, Гриша сапожничал, Митя, второй сын, работал кузнецом. Николай помогал ему, а зимой учился в школе второй ступени в Большом Перелазе. Два сына Селиверста жили в губернии и домой заезжали редко.
С того памятного дня, когда была драка и Грише раскровенили нос, я часто бегал к нему поиграть на гармони и поговорить. Чтобы Гриша не оставался внакладе, я всегда помогал ему в работе.
Гриша шил и ремонтировал сапоги и башмаки девкам да бабам со всей округи. Модницы души не чаяли в Грише и шагу без него не могли сделать. На этом Гриша и сошелся, видно, с Анной, дочерью Степана Фалалеева, самого богатого мужика в деревне. Я уже говорил, что Гриша был мал ростом и худ — неизвестно в чем душа держалась. Анна была высокая, дородная, грудастая, сильная как лошадь. «И как Гришка, чеботарь экой, не испугался?» — думал я, когда они были вместе.
Но получилось так, что Гриша чем-то привязал к себе эту великаншу и скоро женился на ней. Со всех сторон этот брак в деревне не одобряли:
— Все Житовы мужики-окоротыши любят почто-то баб здоровых.
— И как они, этакие недоделки, с такими бабами справляются?
Но все это было бы не так важно, если бы не постоянная, давняя и непримиримая вражда деда Селиверста со Степаном Фалалеевым. Они, сколько помнят, никогда между собой не ладили.
— Баламут, — называл Степан деда Селиверста, — и все сыновья его маломерки и баламуты, и у них дети такие же будут.
— Кровопивец, — называл дед Селиверст Степана, и все сыновья в этом его поддерживали.
И несмотря на это, маленький, юркий, худенький Гриша-чеботарь очаровал огромную, рослую, спокойную Анну. Все так и ахнули.
Но уже на свадьбе обе стороны, вступающие в родственные отношения, то есть и родня Гриши и родня Анны, договорились друг к другу в гости не ходить, друг у друга в домах не бывать. Эту мысль четко сформулировал дед Селиверст во время свадебного пира:
— Видно, давно запала у нас друг к другу дорога, сват. Ни к чему ее снова проторивать, только ноги стопчешь.
— Видно, так, — подтвердил Степан, не обидевшись на свата ничуть.
На том и порешили.
И вот Гриша башмачничает: сидит на табуретке, обшитой кожей, и всучивает щетинку в толстую нить, кладет вар на лоскут кожи, натирает им нитку и любуется:
— Ефимка, посмотри, дратва-то какая получилась — звенит.
Я смотрю на толстую смоленую нить, используемую для шитья кожи и именуемую дратвой. Я не могу ни утверждать, ни отрицать. Мне кажется, дратва как дратва, черная и гладкая, а чего еще надо? Но из деликатности подтверждаю.
— Хорош сварганил, — говорю, подражая взрослым.
Гриша недоволен:
— Варганить, Ефимка, это делать кой-как. А я на совесть работаю.
Приходит Анна, грузно садится на козу — короткую скамеечку, вытесанную на такой манер, что сучки дерева служат ножками. «Надо же, мастера какие бывают», — думаю я. Анна сидит и боится, что скамеечка развалится, а на Гришу смотрит весело. Тот ловко молоточком выстукивает и вдруг начинает петь. Анна подхватывает. Гриша всегда был мастер петь, но чтобы Анна, дочь Степана Фалалеева, пела — я это слышу впервые и потому удивлен. Голос у нее чистый, звенящий и красивый. И вся она от этого становится красивой.
— «По ненастью лыко драли», — начинает Гриша.
— «По вёдру лапти плели», — быстро подхватывает Анна.
Долго они поют, не стараясь перепеть друг друга, как это обычно бывает, а уступая друг другу, поддерживая, и кажется мне их песня такой согласной и неслыханной — веселой, смешной и грустной. По-видимому, это была импровизация двух любящих душ, которым хорошо вместе, радостно и не хочется разлучаться.
— А давай-ко эту, — предлагает Гриша и с ходу запевает: — «Баба по воду ходила, трои лапти износила…»
Напевшись досыта, Анна уходит, а Григорий кричит:
— Ефимка, подай варовик!
