— А дома сплошь с балконами, — начинает Иван. — Навесы такие наверху. У одних как ларь большой, только без крышки, у других и совсем не поймешь, как держится. Висит под крышей, решеткой из чугуна огорожен. Говорят, летом туда люди выходят, сидят и на улицу смотрят или чай пьют. И как не боятся! Запросто упасть может. Говорят, падают. Идешь по улице, а на тебя, прямо на голову, — хлоп, балкон. Я когда ходил, так боялся больно. Балконы-то снегом занесены, того и гляди отвалятся.
Я сижу, слушаю Ивана и думаю: «Что за люди в городе живут, видно, ничего не боятся!» И в голове возникает вдруг частушка, которую я люблю петь: «Ничего я не боюсь: ни ножа, ни камня. Дак пусть попробуют убьют молодого парня!»
А Иван продолжает, и я не могу оторваться от разговора:
— А окна в домах — как ворота: на лошади можно въехать. А дороги в городе такой, как в деревне, нет. Там либо булыжник, камень такой гладкий, и где они его берут — не скажу, врать но хочу, не знаю, а то и деревянная дорога делается из настилов или чурбаков. А по бокам — деревянные тротуары. Это чтобы народ ходил. Из досок. Идешь как по полу в избе.
— Дак ведь, говорят, и на Большом Перелазе эти тротуары делают? — спрашивает Василий.
— Погодите, — предупреждает бабка Парашкева, — еще и птицы залезные будут летать. Уже залезную дорогу придумали. Вот копоти-то разведут, как в кузнице!
Мне интересно узнать, какая она, эта железная дорога, по которой Иван в губернию ехал. Я думаю, что эта дорога из железа сделана. Но боюсь спросить — отец не любит, чтобы перебивали. Он уже и так на бабку Парашкеву косо смотрит. Я решаю, что как-нибудь у Ивана спрошу, когда отца не будет.
— А на площади, посередке, чтобы со всех сторон видно было, — продолжает Иван, — столб стоит каменный, а на нем птица железная.
— Это колонна называется, — подсказывает отец.
— А на другой площади царь на лошади, — говорит Иван. — И царь и лошадь из железа или из меди. Говорят, целый век уже стоит, и зимой и летом, и ниче с ним не делается. А бывает, что ангел с крыльями, тоже железный. А у других богатых домов мужики голые из камня стоят, согнулись тяжело, будто крыльцо плечами и руками поддерживают. А у иных домов у самого входа собаки большие из камня сидят — дом охраняют. Страшно мимо пройти, не то что в дом заглянуть или, не дай бог, взойти.
— Это львы, — объясняет отец.
Рассказывает Иван и о том, какой шум в городе стоит. Трамваи звенят, машины гудят, извозчики кричат. И все бегут, и все толкаются. Движение, толкотня и шум, которые будут потом в моем взрослом сознании восприниматься как очарование больших городов, тогда по описанию Ивана пугали меня.
Иван рассказывает:
— Я одного парня спрашиваю: «Как вы живете в таком шуме да в такой толкотне?» А он мне говорит: «Это ты еще зимой приехал. В городе в это время тишина. А вот летом бы посмотрел. Летом, — говорит, — еще интереснее и веселее!» Ну, ему, конечно, хоть бы хны. Он на заводе работает, привычный к шуму. Там, говорят, грохот стоит завсегда такой, что оглохнуть можно. Многие, говорят, глохнут. А нам, деревенским, не приведи господь этакого шума. Будто светопреставление.
Однажды Иван пришел откуда-то пьяненький.
— Ты это что загулял? — спросил сурово отец.
— Да так, с тоски, что ли, с печали, — ответил Иван.
— А откуда печаль-то?
— Да будто и не с чего бы.
Посидел молча, потом говорить начал:
— Ну разве мы живем? Вот что теленок, то и мы. Разница есть? Нет разницы никакой. Живем как скот.
Теленок лежал за печкой на соломе и, изредка подавая голос, тоскливо мычал и жевал свою бесконечную жвачку.
— Вот как он живем и рады.
— А ты как бы жить-то хотел? — спросил отец.
— А как в городе живут. Ведь люди-то такие же, чем они лучше нас? В губернии в этой проклятой был я у Родиона Житова, у брата председателя нашего. Так ведь в доме-то ступить не знаешь куда. Полы как зеркало, смотреться можно, того и гляди поскользнешься. Во как живут, мироеды! А мы вместе со скотом — и рады. Будто революции-то и не было никакой.
— А где ты его нашел? — спросил отец.
— Кого?
— Родьку-то.
— Дак на конференции: выхожу из дому, а он тут как тут. Подходит — узнал, значит. Я-то его сразу не узнал.
— Ну и что? Поди, говорил с ним?
— Говорил, а что?
— Так он ведь, сказывают, ворует. Сидел даже, говорят, недавно. Ты бы подальше от него.
— А что? — ответил Иван. — На чужой стороне поклонишься и бороне. Я ему рад был.
— Гли-ко, гли-ко, чудо-то какое, — запричитала бабка Парашкева. — Надо же, в эком городе и своего встретил.
— Ну, и о чем говорили? — спросил отец.
— А обо всем. Встретились, а он мне вопрос: «Ты, — говорит, — Иван, так все в навозе и копаешься? Пойдем, — говорит, — покажу, как я живу». — «Что ж, — говорю, — пойдем».
— Ну-ко, давай поподробнее, — сказал отец. — Как он там, вражина, живет?
