Санька сосет соску. Это доенка, срезанная с коровьего вымени и натянутая на рожок. В рожок я накладываю жевку — жеваный хлеб. Санька сосет, я поддерживаю рожок. Но иногда, бывало, заиграешься, забудешься, отвлечешься от своих обязанностей, и, высосав всю жевку, Санька начинает жевать соску. Соска вытягивается, она может сползти с рожка, и тогда Санька подавится. Этого я боюсь. Поэтому, когда Санька начинает как-то странно чавкать и мычать, я бросаюсь к нему что есть сил, а мама кричит:
— Ефимка, не давай робенку засасываться! Слышь? Подавится!
Я вытаскиваю соску изо рта Саньки. Он начинает реветь, я подбрасываю люльку вверх.
Но вот Санька уже начинает ползать. Я сажаю его на лавку, и он ерзает задом по ней, как лягушка, из угла в угол, стремится перебраться на пол, но там холодно, я его не пускаю — вдруг простудится.
Его любимое занятие — теребить мох из пазов. Сначала он пытался совать его в рот, но на пути ко рту я больно бил его по рукам, и сейчас он вытаскивает мох, но не тянет его в рот, а бросает на пол. Я удовлетворен и спокоен — Санька при деле. Но мама ругается.
Иногда молоко, которое я по-прежнему ежедневно ношу от тетки Дарьи, скисает.
— Слышь, Серафим! — кричит маме бабка Парашкева. — Молоко-то задохлось под крышкой. Эдак-то хоть ведро принеси, не хватит.
Мама говорит, что сбегает в деревню, попросит у кого-нибудь крупы или муки и что-нибудь сделает, чтобы молоко не пропало. Но бабка Парашкева возражает:
— Ох, испотачишь ты свово Саньку. Вишь, приучила к молоку, избаловала. Повадки какие завел, жевку не хочет. Барин какой растет!
Мне иногда кажется, что бабка Парашкева любит меня больше, чем Саньку, а мама наоборот.
Санька уже начинает многое понимать. Когда он почему-либо капризничает и начинает реветь, я стращаю его: «Вот дед придет, в мешке унесет».
Эти слова действуют безотказно. Глаза Саньки расширяются от страха, и он замолкает.
Действуют на него успокаивающе и некоторые песни. Особенно быстро утомляет его песня, которой меня научила бабка Парашкева: «Детки возмужают, бабку испужают…»
Я люблю рассказывать Саньке сказки. Не знаю, понимает ли он что-нибудь в них, но слушает всегда очень внимательно и буквально замирает.
Когда Санька долго не спит, я вздыхаю и говорю с тоской:
— Ох, дети, дети, кручина родительская.
Мама смеется, глядя на меня, отворачивается и вытирает глаза концами платка.
Когда Санька засыпает, я тихо подхожу к маме и шепотом говорю:
— Уснул мой крохотка.
При этом я знаю, что сейчас у нее начнет смешно дергаться и дрожать нижняя губа.
Наконец у Саньки появились и быстро выросли два зуба. Он стал похож на зайца. Я подбегаю к маме:
— Мама, посмотри: Санька наш — вылитый заяц.
Мама подходит к зыбке, вынимает Саньку, берет его на руки, внимательно рассматривает лицо и неожиданно начинает поучать меня:
— Ты, Ефимка, губы ему протирай тряпкой. Не оставляй пишшу-то. Вишь, следы появились. Больно ему. Нешто тебе его не жалко?
Я смотрю на Саньку и обнаруживаю по углам его рта язвинки; мне становится жалко младшего брата.
Иногда у нас с мамой выпадает свободное время. Тогда она садится на лавку, кладет руки на колени и обращается ко мне:
— А вот скажи, Ефимка, кто это? Он бога не знает, а бог его любит?
— Младенец, — быстро отвечаю я, потому что эту загадку уже не раз загадывала мне бабка Парашкева.
Мама в умилении. Я тоже в хорошем настроении и спрашиваю маму:
— Уж когда этот Санька вырастет?
— Дак ведь он не грибок, — объясняет мама. — Тому лишь бы дождик был, он за день вырастает. А человек-то, ох, долго растет. Вот и ты еще не вырос.
— Я-то что, я-то уже вырос, — горделиво отвечаю я.
— Ничего, не торопись, — говорит мама, — час придет, и квас дойдет.
Надежда на то, что Санька скоро вырастет, помогает мне жить.
Но скоро, видимо, и мой час пришел. У меня начал шататься зуб. Я испугался. «Что я буду делать без зубов-то? Как есть-то буду? Жевку, что ли?» — думал я в отчаянии. Я знал, что жевка — отвратительная еда. Но мама скоро заметила это мое состояние.
— Ты что, Ефимка, приуныл? — спросила она.
— Да зубы шатаются, выпадут скоро.
И мама успокоила. Она объяснила, что зубы у меня молочные. Они выпадут, и на их месте вырастут постоянные.
— Когда выпадет молочный зубок, — учила меня мама, — ты возьми и брось его за печку да скажи: «Мышка, мышка, вот тебе зуб репяной, дай мне костяной!»
Когда выпал первый зуб, я совершил этот обряд в полном соответствии с инструкцией и был спокоен, что без зубов не останусь.
Вскоре Санька превратился в загорбыша — ребенка, которого носят на спине. Я получил свободу. Оседланный, как ишак, я все-таки получил возможность передвигаться. Я бегал с Санькой по улице. Он был в восторге.
Я обучаю Саньку и потом показываю его выучку перед мужиками и старшими товарищами.
— Санька, дай мне по загорбку! — говорю я, и он бьет меня меж плеч или лопаток.
— Санька, ударь по загривку!
Он бьет по шее.
— Санька, стукни мне по затылку!
Он бьет и вызывает всеобщий восторг.
— Мотри, — говорят мужики, — от горшка два вершка, а дерется как мужик.
Я доволен, и Санька рад.
