— В смысле заболела? В отчете, который мне прислали, написано, что твоя мать наглоталась таблеток.
— Приятно, что мой муж интересуется моими родственниками, только надо четче смотреть отчеты, — зло бросаю я, отпивая вино. — У нее был лейкоз. А таблетки… ну она знала, что умирает. Ей плохо было. Так что…ой, все.
— Извини. Я не знал.
— От чего умерла твоя сестра?
— Не думал, что ты такая прилипала.
— А что такого? Почему я не могу об этом узнать?
— В семнадцать она попробовала наркотики. Через полгода это была уже не моя сестра. Еще и алкоголем запивала. Умерла от передоза.
Офигеть. День открытий. И ведь сто процентов он винит в этом себя.
— Капец как неожиданно.
— Очень даже ожидаемо. Наркоманы так и заканчивают, сколько не вливай денег в их лечение.
— Я не это имела в виду. А Руслан тоже пробовал?
— Нет.
— А напился он и сел за руль, когда сестра умерла?
— Да. Ты выбрала куда будешь поступать?
— Классно ты переводишь тему.
— Я не перевожу ее. А всего лишь предупреждаю. Когда пойдешь в университет, не поддавайся ни на какие уговоры погулять или что-то попробовать. И никаких клубов, в которые тебя непременно будут зазывать, особенно зная, что у тебя есть деньги. Поняла меня?
— У меня есть голова на плечах. Прикинь?
— Ты наивное дите, которое можно облапошить на раз-два. Кстати, напомнить, в каком виде я забирал тебя с лавочки?
— Это была случайность.
— Это была дурость и твое упрямство. Посмотри ты сразу то, что я тебе прислал, ничего бы этого не было, — признавать это не хочется, но, блин. Он ведь прав.
— Кстати, о детях. А ты их хочешь?
— Малыш, мы еще даже не трахались, а ты про детей.
— И все же?
— Нет. До тех пор, пока не повзрослеешь, никаких детей. Ты сама еще ребенок. Наш рейс объявили, обжора.
А я уж думала, меня ничем не удивить. Ан нет. Вечерний город, украшенный по самое не могу к новому году, не произвел на меня такого впечатления, как наш номер. И вовсе не виды из окна меня поражают, хотя там есть на что посмотреть. И даже не кровать нереальных размеров. Ванная, совмещенная с туалетом — вот где предел моего удивления. Она прозрачная. Вся!
Присаживаюсь на кровать и поворачиваюсь к этому безобразию. Нормальные такие виды на унитаз и душевую. Какать при ком-то мне еще не доводилось. Это что за извращение? Так и вижу, как Вадим лежит на кровати и смотрит, как я делаю свои делишки. Офигеть.
— Ну что ж, кажется, мы станем ближе раньше, чем я думала. Уже сегодня.
— Ух ты. Неожиданно. Я ставил на третий день.
— Да прям. Так долго я не выдержу. Я боюсь, что мы начнем сближаться вот прям максимум через час.
— Не получится, малыш. У нас театр через два часа.
— Зачем нам театр, если у нас есть собственный срамфитеатр?
— Ты о чем?
— Да так.
И как назло, через двадцать минут мой мочевой пузырь начинает намекать о фаянсовом товарище. Кошусь то на срамфитеатр, то на Вадима, переодевающего рубашку. И что делать?
— Я, кажется, оставила телефон на ресепшене. Ты не мог бы за ним сходить?
— Давай сначала позвоним.
— А у меня на беззвучном. Сходишь?
— Хорошо.
Да не очень-то и хорошо. Как только за Вадимом закрывается дверь, я влетаю в ванную и сажусь на унитаз. Однако не успеваю ничего сделать, Даровский тут же возвращается в номер. Кажется, сейчас от страха я уже хочу по большому.
— Это не то, что ты подумал. Я просто… просто решила узнать, какая тут сидушка на унитазе, — свожу ноги вместе. Боже, какой позор.
— А я решил проверить твою сумку. Мало ли телефон все же там.
— Да, он там. И да, я тебя послала специально. Ну не могла я при тебе это делать! И вообще…чтобы при мне тоже ничего такого не делал! Я не хочу так сближаться. Ясно? Извращенец.
— Так-то я тоже не мечтал при тебе испражняться.
А дальше происходит то, чего я уж точно не ожидала. Даровский нажимает на какие-то кнопки и со всех сторон съезжают шторки, полностью закрывая этот срамной уголок от чужих глаз.
Ну что ж, теперь точно на моих щеках можно жарить яичницу.
— Ну… не такой уж ты и извращенец.
Вот что надо курить или нюхать, чтобы такое нарисовать? Где бы я ни родилась, и сколько бы мне ни прививали любовь к современному искусству, это навсегда останется для меня мазней под чем-то запрещенным. И что-то мне подсказывает, что собравшиеся выпендрежники на выставке сего искусства думают точно так же как я, только виду не подают. Правда, одного товарища я все же пока не раскусила. По лицу Вадима невозможно понять нравится ли ему рассматривать этот невнятный абстракционизм или нет.
— Ну и что вы думаете об этом, юная леди?
Думаю о том, что кто-то в конец обнаглел. И, кажется, проверяет границы моего терпения. И наверняка, обдумывает, стоит ли в принципе такую как я брать на завтрашнюю встречу с пафосным обществом.
— Вам как, Вадим Викторович? — перевожу взгляд на Даровского с легкой усмешкой на губах. — Культурно или не очень?
— Можно не очень, но без применения нецензурной лексики.
— Я думаю, что художнику больше не стоит наливать.
— А конкретнее?
— А конкретнее — это полная хер…Хиросима.
— Хиросима?
