– Надень. Не так. Чуть наперед. Нет, волосы не убирай. Пусть на бровях останется прядь. Обязательно улыбайся, особенно если двери откроет сама хозяйка. У тебя красивая улыбка. – Все это он говорил суровым деловым тоном. На юмор у него просто не было времени. Работая в такси, я хорошо изучил Манхэттен и теперь иногда подсказывал Шломо дорогу, читая по списку адреса. Парк авеню. Шломо останавливает машину на даблпаркинге. Я через заднюю дверцу вытаскиваю двухколесную коляску, погружаю по списку четыре коробки. Роскошный вестибюль. Старинный лифт. Девятый этаж. Беру из коляски три тяжелые коробки. Открывает хозяйка. Улыбаюсь. Хозяйка отвечает солнечной улыбкой, проводит меня на кухню. Распечатываю коробки. Хозяйка проверяет по квитанции содержимое коробок. По ее просьбе кладу две коробки в холодильник, третью она с улыбкой просит поставить на кухонный стол. Улыбаюсь. Она выписывает чек. Дает мне чаевой доллар. С улыбкой благодарю. Другой лифт в том же доме. Четвертый этаж. Открывает прислуга негритянка. Тоже улыбаюсь. Вношу коробку на кухню. Пар. Запах жареной картошки. Пока я распечатываю коробку, прислуга что-то мешает в большой кастрюле на плите. Помогаю ей очистить полку в холодильнике и разложить на ней содержимое коробки. Прислуга подписывает чек, дает чаевой доллар. Улыбаясь благодарю. Она тоже улыбается. Следующий дом тоже на Парк – авеню. А потом Шестьдесят Восьмая стрит. Для доставки здесь специальный грузовой лифт, из которого выход прямо на кухню. Пятый этаж. Открывает прислуга, тоже негритянка. Кухня, пар, улыбаюсь. Она тоже улыбается. Подписанный чек и чаевой доллар. Затем Колумбус, потом Риверсайд. Семьдесят девятая стрит. Три тяжелые коробки. Открывает хозяйка. Улыбаюсь. Два доллара чаевых. Всего двадцать два заказа. Последняя остановка на Восьмой авеню. Второй этаж. Пожилая еврейская пара. Вход на кухню через гостиную. Проверяя содержание коробки, хозяин спрашивает: – Это в вашей синагоге была выставка картин? – В нашей, – улыбаюсь я. Улыбающаяся хозяйка сообщает: – Мы тоже любим картины. Вот, – и она показывает на развешанные на стенах картины. Я останавливаюсь перед пейзажем Монмартра с куполом Сакрекёр. Такая картина есть у Збигнева, который сказал мне, что все художники обязательно рисуют именно этот пейзаж. – Это Париж? – спрашиваю я. – Париж, Монмартр, – подтверждает улыбающаяся хозяйка. И только тут я замечаю, что вместо креста на куполе собора нарисован шарик. Понятно. Евреи не терпят изображений крестов, как и граф Дракула. Наконец, вэн разгружен. Едем домой в Бруклин. Шломо спрашивает:
– Сколько чаевых?
– Двадцать шесть вашингтонов. Половина моя?
– Твои все. Это же ты разносил заказы по этажам.
– Спасибо.
– Поможешь в следующий раз?
– Окей. – По приезде Шломо вручил мне пятнадцать долларов. Итого, вместе с чаевыми сорок один доллар. За четыре часа не так уж и плохо.
С утра я распиливал доски на заднем дворе синагоги. Длинные доски мусорные траки не принимают. Их нужно распиливать и веревкой увязывать в пакеты. Было жарко, и я снял тишертку, оставшись в одних шортах. Из боковой двери кухни во двор вышла миссис Кроцки. В руке у нее был стакан с яблочным соком. Она остановилась, глядя на меня. Я уже знал, что она может брать в кухне любые продукты, поскольку она платила синагоге триста долларов в месяц. Самая маленькая плата для членов синагоги была десять долларов. Укладывая в пакеты распиленные доски, я сообщил ей, что приобрел нужную трубу для ее душа. Она спросила:
– Ты можешь прийти ко мне послезавтра?
– Могу. Приду со всеми инструментами. – Она сказала:
– Не выбрасывай все доски. Оставь одну вязанку. И наруби на поленья. И принеси мне, если не трудно. У Наоми в доме камин, и ее муж любит, когда в камине горит натуральное дерево, а не угли. – Я сказал, что сделаю это. Она подумала и спросила: – А правда, Наоми красивая девушка?
– Красивая, – согласился я. – Только она не девушка, а замужняя дама, и у нее дети.
– Женщина, – подтвердила миссис Кроцки. – Красивая женщина. А муж ее болен. И будет долго болеть.
– Наоми говорила, у него что-то с сердцем, – вспомнил я.
– У него вырезали одну почку, – безразличным тоном сообщила миссис Кроцки. – Он много пил, как последний гой. Теперь не пьет. Но уже поздно. У него что-то не в порядке по мужским делам. А Наоми молодая женщина. И красивая. – Миссис Кроцки смотрела на меня красными немигающими глазами.
– Красивая, – опять подтвердил я.
