– Я собираюсь в музей. – В подтверждение своих слов указываю на заполненный художественными материалами рюкзак.
Она тут же сникает.
– Дай мне полчаса на душ, и я пойду с тобой!
Но я уже шагаю по коридору в сторону лифта.
– Я хочу пробыть там как можно дольше, – бросаю я через плечо. – Прости!
Если она что-то и говорит, то я ее уже не слышу.
Я прохожу пекарню, и от масляно-сладкого аромата рот наполняется слюной. Я уже представляю, что лечу, как в мультике, вслед за своим носом на источник этого чудесного запаха. Воспользовавшись своими искусными навыками в иностранных языках (жесты и улыбка), я покупаю себе круглую завитушку с изюмом.
Я планирую съесть ее на ходу. Но, сделав первый укус – и очутившись в сладостном и хрустящем хлебном раю, – понимаю, что эта выпечка заслуживает большего. Она слишком хороша. Поэтому я встаю у пекарни и принимаюсь жевать, при этом чувствую себя ужасно взрослой, несмотря на падающие на одежду крошки. Вот таким должно быть мое путешествие, думаю я. Полная свобода.
Очередь в музей Орсе продвигается быстро.
– Одна? – с сильным акцентом интересуется у меня сотрудник, когда я дохожу до бархатного каната. Интересно, как он узнал, что я американка? – Студентка художественного вуза? – продолжает он расспрашивать, заметив мой рюкзак.
Я киваю. Я – студентка художественного вуза! Примеряю на себя этот титул словно шляпу и прихожу к выводу, что он мне очень нравится.
У всех художественных музеев есть нечто общее. Например, скульптуры: посетители не знают точно, как долго их нужно разглядывать. И мужчина с серым хвостиком и в бордовой водолазке, застенчиво потирающий двумя пальцами подбородок, – типичная карикатура на интеллектуала. И еще невероятно худенькая девушка, устанавливающая в одной из галерей мольберт, и пенсионного возраста экскурсовод, рассказывающий так тихо, что его никто в группе не слышит.
Так что музей Орсе тоже чем-то похож на Чикагский институт искусств.
Дедушка раз в год брал меня туда. В любой будний день, в 7:50 утра, он мог позвонить к нам домой как раз тогда, когда я собиралась в школу, и сообщить:
– Притворись больной, сегодня мы прогуливаем!
Мама закатывала глаза и откашливалась, но не возражала. И мы ждали, когда оливковый «понтиак» дедушки покажется на подъездной дорожке.
– Ты не можешь так поступать, – поджав губы, говорила мама.
– Искусство – это важная составляющая ее обучения, Эл, – отвечал он и подмигивал мне. Дедушка Роберт – единственный, кто называл маму «Эл».
Мы уезжали и, предоставленные сами себе, могли остановиться в кафе, где он знал всех официанток по именам. А оказавшись в музее, я уже понимала, что мы начнем со второго этажа – выставки американских художников. Там висели мои любимые картины: в одном зале «Американская готика» – возле нее все время толпилась экскурсионная группа, а в следующем «Полуночники» – классическая сцена, где несколько одиноких людей (и больше никого) ужинают в одной закусочной.
Когда мне исполнилось семь, там появилась еще одна картина. «Читатель и наблюдатель» – самая знаменитая дедушкина работа и единственная в Чикагском институте искусств. Я до сих пор вздрагиваю, вспоминая, как возгордилась (характерное поведение детей, прежде чем они научатся фильтровать свои эмоции), когда впервые увидела ее.
– Дедушка! Смотри!
Я стала указывать пальцем и тянуть его за ветровку. Он улыбнулся мне. Тогда я вырвала руку из его ладони и подбежала к какому-то незнакомцу – молодому мужчине лет тридцати, восторгавшемуся картиной.
– Это мой дедушка! – обратилась я к нему.
– О, здорово.
– Нет! Он написал ее! Вот здесь… – Я тыкнула пальцем в опасной близости к холсту. – Вот его подпись. Р. П. Роберт Паркер.
И я указала на дедушку, который смущенно махнул рукой.
– Да ладно, не может быть!
Молодой человек представился – он оказался студентом академии искусств, – и вскоре все остальные, узнав о происходящем, обступили нас.
– Великолепное использование негативного пространства, – сказал один из незнакомцев.
– Каково это – наконец добиться успеха после стольких лет попыток? – спросил другой.
– Для меня это такая честь, сэр, – добавила женщина, протянув руку.
Все оставшееся время в музее нас сопровождали перешептывания. Я хорохорилась словно петух, ухмылка не сходила с моего лица. Я гордилась тем, что иду рядом с Робертом Паркером, но еще больше тем, что я его внучка и неразрывно связана с ним. Я по крови принадлежу к одному из Великих.
Позже я спросила у дедушки, почему он сразу не признался, что это его картина. Будь я на его месте, заявила бы об этом во всеуслышание и даже организовала небольшой стенд по раздаче автографов.
Тогда дедушка щелкнул по носу и прищурил глаза, всматриваясь в мое лицо.
– Я не для того стал художником, Медвежонок. Я рисовал еще задолго до того, как стал знаменитым, и буду продолжать, даже если никто больше не захочет покупать мои работы.
