— А может это вы мне скажете шестьдесят четыре раза «спасибо», если у меня получится отговорить вас от кое-какого очень рискованного мероприятия? — спросил я.
Второй рукой я успел подхватить баночку, выскользнувшую из рук Семёна Абрамовича. Он всего на секунду растерялся, но потом поджал губы и начал играть в «непонимашку»:
— От какого мероприятия? Мне не стоит идти утром в булочную?
— Вам не стоит придерживаться тех товарищей, которые толкают вас на преступление, — покачал я головой. — Вы слишком стары для всего этого дерьма…
— Петенька, ну что же ви так выражаетесь? — покачал головой Семён Абрамович. — И говорите такие странные весчи… Нет, я категорически не понимаю, что ви таки имеете в виду?
— Да? А вот официальные власти Израиля, с которыми ваша… кхм… организация советовалась, всё прекрасно понимает. Они тоже пытались отговорить вас от рискованного предприятия, но если не удалось им, то вдруг удастся мне?
— Что ви таки имеете сказать? — снова поджал губы сосед. — Что-то я вас катастрофически не понимаю…
— Семён Абрамович, может быть, прекратите валять дурака? Вон, за вас даже Эйнштейну сейчас обидно станет, — кивнул я на портрет на стене.
— Петенька, но я в самом деле…
Я подался вперёд и еле слышно произнёс:
— Вам не стоит влезать в эту провокацию с угоном самолёта…
Шлейцнер замер. Его морщинистое лицо вдруг стало похоже на старую пергаментную карту, где каждая складка хранит свою историю. Даже дыхание его на секунду остановилось.
— Ой, Петя… — прошептал он наконец, и в его голосе внезапно послышался тот самый одесский надрыв, который так старательно скрывается порой за московской сдержанностью. — Ви таки думаете, я не знаю, что это неправильно?
Он резко оборвал себя, схватил со стола лежащее перо. Покрутил в дрожащих пальцах.
Я молчал. В комнате вдруг стало душно, будто все эти книги, все эти пожелтевшие страницы начали выделять тепло, как батарея центрального отопления.
— Но если не я, то кто? — вдруг спросил он, глядя куда-то поверх моей головы. — Кто скажет этим мальчишкам, что они лезут в петлю? Кто предупредит?
— Их уже не предупредить, — грубо сказал я. — Их уже выбрали. Как выбрали вас — чтобы вы тоже полезли. Поверив в возможность свободы…
Старик вдруг горько усмехнулся:
— А ви знаете, что самое смешное? Что я действительно думал об этом. Да-да, старый дурак Шлейцнер мечтал, как однажды сядет в этот чёртов самолёт и…
— Вам даже не дадут сесть в самолёт, — покачал я головой. — КГБ арестует вас ещё на поле. Шестнадцать человек пойдут по статье о создании группы для свершения преступного деяния. Вы знаете, чем это вам будет грозить? Тем более, что сейчас отношения с Израилем и представителями еврейского народа очень напряжены из-за египетской «войны на истощение».
Шлейцнер медленно опустил перо на стол. Его пальцы, ещё секунду назад дрожащие, теперь лежали неподвижно — как побитые молью крылья бабочки, приколотые к картону.
— Петя, — сказал он тихо, — ви говорите так, будто уже начали читать протоколы моего допроса.
Я не ответил. Вместо этого потянулся к пачке папирос, вытащил одну, закурил. Дым вис в воздухе сизыми кольцами, как след от пролетающего самолёта. Надо будет обязательно бросить эту дурную привычку. Но пока… пока предложил старику и тот не отказался.
Возможно, табак таким образом сближает. Вроде бы дымят двое и занимаются одним делом.
— Вы правы, — продолжал старик. — Они возьмут нас ещё на земле. И дадут всем по десять лет. Молодым — лагеря. Мне… — он провёл ладонью по лысине, — мне, наверное, сделают неприятную камеру с грустными соседями. Потому что старый еврей, мечтающий об Израиле — это же явно паранойя, да?
Он вдруг резко встал, подошёл к окну. За шторой маячили сумерки московского вечера.
— Но знаете, Петя, — голос его стал твёрже, — я всё равно пойду. Но если они соберутся — я буду там. Потому что…
Он обернулся. Его глаза, обычно мутные, сейчас горели, как две крохотные лампочки в стареньком холодильнике.
— Потому что кто-то должен остаться человеком. Даже здесь. Даже когда всё против тебя.
Я затянулся, выдохнул дым ему в лицо.
— Красиво говорите, Семён Абрамович. Только мертвецы — самые человечные люди. Они никому не делают гадостей. А вы в заключении долго не выдержите. Уж если я знаю про ваш план, то в КГБ знают всех организаторов чуть ли не в лицо.
Старик вдруг рассмеялся — кашляющим смехом, похожим на треск сухих веток.
— Ой, Петенька, ну какой же вы циник! Ну ладно, ладно… Давайте лучше чайку попьём. А то я, кажется, сегодня уже достаточно наудивлялся.
Он подошёл к комоду, достал несколько расколотых кусков сахара-рафинада и две алюминиевые кружки с потёртыми краями. Похожие на те, которые я оставил в тюрьме. Старик в тюрьме…
И если я добровольно ушёл, чтобы докашлять свой век в одиночке, то вот Шлейцнер… Он мне ещё пригодится. Как пригодятся его связи. Поэтому он мне нужен! Ещё как нужен!
