…Сегодня звонил Рыленков: приехал в Москву, заберет у меня и у Михаила Васильевича рукописи. Он просил также дать фото для книги. По-видимому, дам такое же, как в гослитиздатовском экземпляре книги, правда, это в том случае, если в Союзе мне вернут оригинал (брали для переснимки и увеличения).
Вот уже полтора месяца как Сурковы на юге. Объехали не только Черное, но, кажется, и Каспийское море. Гастроли и банкеты. А Михаил Васильевич тут, он больше по похоронным делам. Хоронит сейчас стариков. Жаловался мне, что провожать на кладбище А.Н. Толстого пришло человек шесть. Поликарпов сказал: «На иждивении государства 900 человек (лимитчиков). Что, они умирать не собираются? Придется ставить вопрос о похоронах».
…Если тебе даже не пишут, не думай, что тебя забыли. Тебя исполняют очень часто. Недавно здесь был смотр фронтовых бригад. Много читали из «Теркина». С. Балашов читал «Балладу о Москве» (чуть ли не сотое его выступление с этой вещью). Я знаю это по отчетам «Советского искусства» и «Литературной газеты». 2 марта я слушала концерт хора Пятницкого, они исполняли теперь «На марше» в сопровождении пляски. Аплодисменты длились минут пять… После повторения – тоже долго аплодировали…
К 23 февраля – годовщине Красной Армии – Литфонд сделал тебе книжный подарок. Но книжки эти такого свойства, что ты скорее огорчился бы, нежели обрадовался: Рыленков, Скосырев и т. д. и т. п. – всего пять книжек. Я еще пошутила, что Рыленкова надо дарить Коваленкову, а Твардовскому надо одну, да хорошую, чтобы послать можно было. А так я тебе их не пошлю. Читать нечего.
Сашенька, хорошо, что ты сейчас исполнен решимости, мужества и упрямства все перетерпеть… Пленум Союза, кажется, намереваются отложить на некий срок. Так что и эта надежда отодвигается.
У Маршаков очень болеет Яша – младший сын. У него обнаружился туберкулез. Сделали пневмоторакс, после этого стало хуже. К основной болезни присоединился плеврит. Держится высокая температура, дают кислород. Старики сбились с ног. Софья Михайловна плачет, а Самуил Яковлевич не спит, стал раздражительным. Если у тебя есть адрес, напиши им. Они в очень большом горе – грозит потеря сына…
Посылаю тебе новую главу, о которой писал, с Бубенковым. Она, конечно, еще довольно свежа, но, кажется, ничего. Мне нравится, что в ней так же нет фактического Теркина – человека, как и в других главах из последних. «Теркин», так это, может быть, и не он…
У меня наготове что-то для следующей главы, но мы опять снимаемся, и где я еще буду иметь такие условия – кто его знает.
Отъезд даже Бубенкова очень грустно отразился – он был один из ревнителей «Теркина» и хорошо относился ко мне…
Еще одна квартира остается позади. Всего, что успел, написал главку да ответил на письма.
Немки. Что-то тягостное и неприятное в их молчаливой работе, в безнадежности непонимания того, что происходит. Если бы они знали хоть то, что их мужья и родственники вот так же были у нас, в России, так же давали стирать белье нашим женщинам (да не так же, а гораздо грубее, с гораздо большим сознанием права победителей), если бы хоть это они понимали, но, похоже, что они ничего не понимают, кроме того, что они несчастные, согнанные со своих мест бесправные люди, которым мыть полы, стирать и пр. при любой армии, при любых порядках.
Для меня война, как мировое бедствие, страшнее всего, пожалуй, своей этой стороной: личным, внутренним неучастием в ней миллионов людей, подчиняющихся одному богу – машине государственного подчинения. Дрожа перед ней за свою шкуру, за свою маленькую жизнь, маленький человечек (немец ли, не немец – какая разница) идет на призывной пункт, едет на фронт и т. д. И если б хоть легко было сдаться в плен, плюнув на фюрера и прочее…
