…Это я пришел провожать Ивана Семеновича <Бубенкова> и пытаюсь ему всучить немного бумаги для тебя, так как только что прочел твое письмо, написанное на кой-каком клочке. Спасибо тебе, дорогая, за твой отзыв о главе «По дороге на Берлин». Я так рад, так рад, что она тебе понравилась. Но «Баня», по-моему, лучше. А сейчас я пишу главу, которая должна быть еще лучше. Шутишь!..
…Уезжаем мы покамест в городок Тапиау, потом, может быть, в Кенигсберг на длительную или короткую стоянку. Но и того с определенностью сказать нельзя, т. к. покамест едем просто в поезде – квартир на месте нет. Последние недели войны превратились для нас в постылейшее перетаскивание, увязывание и развязывание вещей. Написать за последние дни ничего не смог. Главным образом это шум и грохот, несущийся с улицы, от проходящих войск. Кстати, зрелище необычайное и волнующее.
Спасибо и за отзыв о Бане. Я только думаю, что предыдущую ты несколько переоцениваешь, а эту несколько недооцениваешь. Но это неважно…
…Машенька, война как будто кончается. Скоро-таки увидимся, чего желаю очень…
По решению Военного Совета 3-го Белорусского фронта А.Т. Твардовский награжден орденом Отечественной войны I степени.
Писал-писал и трезвый, и выпив две стопки водки до обеда, нечто насчет праздника, придумывал мудрено-фальшивые и невольно слащавые слова, а потом оказалось, что, во-первых, мало для длинной и громкой подписи, а во-вторых, очень плохо. И нельзя же всякий раз для себя объяснять это тем, что «не умею этого». Можно не уметь по-обычному, но должно уметь по-своему, при всех необходимых оговорках…
И вдруг вышел в садик и увидел, как в предвечернем и преддождевом, по-праздничному грустном (чувство, знакомое с детства, – едва праздник завалится через полудень) холодке, в отдалении, мимо стандартных домиков окраины идут не спеша два офицерика, идут, как могли бы идти и в городке Починке <на Смоленщине>, и на даче под Москвой, и где-нибудь в Сибири, и вблизи Берлина, должно быть, – идут по своим праздничным приятным и обычным для праздника делам, вроде посещения госпиталя, где теперь мало раненых и много поэтому врачих и сестер, – и вдруг понял отчетливо и обязательно, что это и есть Первое мая, праздничное послеобедье за границей, в Германии, и это (как и все прочее, только не увиденное так вдруг) и выражает историческую, высокую и замечательную сущность этого праздника, – о чем так хотелось сказать, а не вышло.
Перед праздником думалось о начале главы со скворца, который
Вчера подумалось, что скворец и все такое весенне-заграничное, предконцовое лучше ложится в другой стих, в план маленькой лирической штуки.
Чуть отдает Исаковским. Вчера от него грустное и ужасное в сущности письмо.
…Поездка в АХО и в соседнюю фронтовую редакцию. Зеленеющая Германия, где пашут и сеют те, что недавно пришли сюда и вряд ли останутся еще на год (солдаты), либо те, что были здесь пленниками и не хотели бы оставаться здесь ни одного лишнего часа, либо те, что должны были защитить эту землю, откуда они ходили по всей Европе, а сейчас в плену на ней. Пустынность, безлюдье в полях, в городках же – даже толпы гуляющих по улицам, – все наши.
Гулянье у Фоменко и вдруг – пальба зениток, немного даже смутившая: вот говорим, что он уже не летает, а он, гляди, и прилетел. Но по тону и яростному многообразию огня, главным образом пулеметного и автоматного, стало понятно, что нет, это не то. Тут от кого-то из типографии, через третьи уста, нетвердо, но в полном согласии с догадкой дошло: Берлин взят, салют…
Это длилось по крайней мере минут 15–20.
Стреляло все, что могло как-то стрелять в городе, начиненном фронтовыми и прочими учреждениями. Явно не хватало ракет, которые выбрызгивались в небо кое-где, но зато трассы пуль, хоть не так стройно, опоясывали все небо, перекрещивались, одна ниже, другая выше. Охрана поезда начала из автоматов, не выдержали и все, в том числе я, стали разряжать нечищеные по году пистолеты в воздух. Необыкновенное, самозародившееся и незабываемое.
