Остальное мне уже не принадлежит. Какой череп, раздробленный врагами родины, какая частица мысли, какие люди, оставшиеся в стране, живые или мертвые, не будут впредь нести на себе моей печати, неизгладимей, словно выжженной раскаленным железом, печати: Я — ОН? Это нетронутое и непреходящее, сохраняющееся впрок достояние еще не обретшей себя расы, которой волей судьбы выпали на долю страдание вместо радости, не-жизнь вместо жизни, ирреальность вместо реальности. На ней останется наша печать.
Мой личный врач — единственный человек, который имеет доступ в мою спальню и у которого в руках моя жизнь, — сумел лишь укрепить мое нездоровье. А вот лекарства Бонплана, находившегося больше чем за сто лиг от меня, помогали мне в возмещение политических трений, причиной которых он же и послужил. Я отпустил его только после того, как вельможи и знаменитости всех стран перестали докучать мне, требуя его освобождения. Я предоставил им поливать меня грязью, но не допустил, чтобы ученые, государственные деятели, сам Наполеон или кто угодно, хоть Александр Македонский, хоть семь мудрецов Греции, вообразили, что могут заставить меня отклониться от моих начертаний. Разве не угрожал Симон Боливар, как напомнил об этом отец Перес на моих похоронах, вторгнуться в Парагвай и раздавить свободный американский народ, чтобы освободить своего французского друга? От чего освободить? Ведь французик-натуралист пользовался здесь большей свободой, чем где бы то ни было, и благоденствовал так же, как любой гражданин этой страны, когда научился подчиняться ее законам и уважать ее суверенитет. Разве сам Эме Бонплан не заявил, что не хотел покидать Парагвай, где нашел потерянный рай? Так что же, освободить его хотели или вырвать из райского сада? Что за жульничество скрывалось за требованиями сильных мира сего, использовавших как предлог для своих мошеннических происков этого бедного человека, который здесь был богат миром и счастьем? Достоинство правителя должно быть выше его желания избавиться от поносов, то бишь от поношений. Я отпустил Бонплана, вернее, выслал его против его воли, только когда ко мне перестали приставать и мне самому так заблагорассудилось. Я отпустил его и снова попал в руки лейб-медика с его микстурами, помогающими как мертвому припарки.
