Чудом выжил только старый Бонплан. Я говорю «чудом», отнюдь не воздавая этим хвалы так называемому божественному провидению, а просто признавая тайный закон случайности. Едва выехав из Парагвая, дон Амадео попал в вихрь анархии. Переживая перипетию за перипетией, испытание за испытанием, несчастье за несчастьем, он, должно быть, с тоской вспоминал годы своего мирного уединения в Санта-Марии. Я узнал, что недавно, в кровопролитной битве при Паго-Ларго[265] между войсками Риверы и Росаса (мои безмозглые и невежественные соглядатаи не умеют осведомлять меня об общей диспозиции сражающихся сил), Бонплан едва уцелел в числе немногих из тысячи трехсот пленных, попавших в руки генерала Эчагуэ. Говорят, он снова где- то поблизости от Сан-Борхи, на берегах реки Уругвай, в Санта-Ана-де-Мисьонес или в Япейу. Дон Амадео всегда ухитрялся быть сразу в нескольких местах. А это все равно что иметь несколько жизней. Одни видят его на востоке, другие на западе. Тот утверждает, что встречал его на севере, другой — на юге. Кажется, что речь идет о многих розных и разных людях, но это один и тот же человек. Хорошо бы, мои сыщики отыскали его и прислали гонца с луковицами страстоцвета и порошком для волшебного настоя. Но главное, с известиями о нем. Я представляю его себе таким же, как всегда: даже средь конского топа, потоков крови и леса копий он перелистывает страницу за страницей Великой Книги. Я вижу его голубые, как небо, глазки, вопрошающие следы древних существований. Изучающие секретные архивы. Тайники, где природа держит на огне свои реторты к тигли. Где она терпеливо ждет миллионы лет, поглощенная своей филигранной работой. Создавая соки, крупинки, камни. Странных существ. То, что уже ушло. То, что еще не пришло. Невидимые творения, переходящие из эпохи в эпоху. Эй, дон Амадео! Что вы видите на этих страницах? Издалека доносится его голос: мало что вижу, Grand Seigneur[266]. Уж очень много пыли от этого кавардака. Вихри пыли. Целые пустыни опустели: с огромных, больше Сахары, пространств тучами взметнулся песок. Песчаные галактики заволакивают небо, окутывают солнце. Какая тяжесть нависла! Ржущий самум несется, тысячи и тысячи копий скачут по дюнам, и на каждом по трупу. Надо подождать, пока все это уляжется, поутихнет, прояснится, чтобы снова можно было читать. А огни, вы видите огни? Неужели при вашем остром зрении вы не видите горящих костров? Mais oui, Monsieur, Grand Seigneur![267]. Огонь я вижу. Я повсюду вижу огни. Вы говорите, это биваки? Да, да, и зола боев, под которой тлеют угли. Блуждающие огни светятся в лесах, на полях сражений. Загораются, гаснут. Но пламя жизни не угасает. О да! Оно всегда здесь и повсюду. Всегда пылает, пылает. При свете этого костра я иногда читаю. Вижу, обдумываю, раскрываю темные загадки, которые хорошо видны только с оборотной стороны... Что это, французик принимается копировать Грасиана[268]? Хорошо, дон Амадео, тогда ничего не потеряно. Только... Подождите! Слушайте, слушайте хорошенько то, что я вам скажу. Я слушаю вас с полным вниманием, Grand Seigneur. Только этот огонь, дон Амадео, адский огонь, разве нет? Я снова слышу веселый смех Бонплана, который доносится до меня со всех четырех сторон света. Mais non, mon pauvre sir3. Если ад существует, как мы привыкли думать, то он не может быть ничем иным, кроме вечного отсутствия огня. Этот старый французик, более простодушный, чем Кандид, корифей универсального оптимизма, хочет утешить меня, ободрить, воодушевить. Хотя, может быть, он и прав. Он совершенно прав. Если существует ад — это абсолютная пустота абсолютного одиночества.
