Память без щелей. Без упущений. Сама точность. В мягком воздухе, напоенном запахами мяты и пачулей, прозвучал голос старины Блеза: может быть, может быть. Обратившись к себе самому, человек соотносит себя с тем, что существует вне его. Ты, в ком сочетаются две души, чувствуешь себя как бы заблудившимся в этом глухом уголке природы. Опьяненный пряным ароматом идеи, ты скачешь в свое имение, в свою монашескую обитель. Ты мнишь, что ты свободен, и лелеешь мысль освободить страну- Но вместе с тем ты видишь себя узником, пишущим при свете свечи в своей тесной камере, возле метеорита, который ты пленил и сделал своим товарищем по заключению. Не приписывай мне того, что я не хочу сказать и не сказал, парагвайский собратец. Учись оценивать страну, свою страну, народ, свой народ, и самого себя. Оценивать по достоинству. Что такое человек в бесконечности? Бесконечно малая величина. Что такое человек в природе? Ничто по сравнению с бесконечным; все по сравнению с ничем. Следовательно, он промежуточное звено между всем и ничем. Начало и конец всех вещей для него окутаны непроницаемой тайной. Ну, старина Блез, не будь пораженцем! Ты хочешь завлечь меня в ловушку, которой является слово Бог, обозначающее то, что, по твоим собственным словам, выходит за пределы сферы, а следовательно, не вмещается в сознание. Не будь глупее лошади. Ты куда умнее рассуждал о конкретных вещах — иезуитах, животных, насекомых, пыли, камнях. Ты сам смеялся над Декартом как философом. Ты назвал его учение бесплодным и невразумительным. Что может быть нелепее, чем утверждение, что неодушевленным телам свойственны настроения, страх, отвращение? Что безжизненные и бесчувственные тела наделены страстями, предполагающими наличие души? Что пустота внушает им ужас? С чего бы им бояться пустоты? Можно ли представить себе что-либо более смехотворное? Ты, старина, сам совершил нечто не менее смехотворное, но не мог простить Декарту, что он захотел в своей философии оставить Бога в стороне, предоставив ему лишь дать миру первоначальный пинок. Ты не прощаешь ему, что после этого он навсегда уволил Бога в отставку. Бог выдуман людьми из страха перед небытием, и, по-твоему, эта выдумка доказывает его бытие? Так и скажи.
Сейчас меня не занимает вопрос о Боге. Меня занимает вопрос о том, как подчинить себе случай. Обломать минотавру рога и вывести страну из лабиринта.
(На полях, незнакомым почерком: Ты создал другой. Лабиринт подземных застенков для несчастных нобилей. Но над ним ты возвел еще более темный и запутанный: лабиринт своего одиночества. Один-ночества — ты ведь любишь игру слов. Старый мизантроп, ты заполнил этот лабиринт своего страха перед пустотой пустотой абсолюта. Spongia solis[102]... Так это и есть щелчок, которым ты привел в движение Революцию, как Бог мироздание, по Декарту? Ты решил, что Революция — творение одного, замкнутого в одиночестве? Один всегда ошибается; истина начинается с двоих...)
Ах ты, лже-обличитель лжи! Страна странна, как игра случая, лишь до тех пор, пока не установишь ее место, не измеришь ее, не узнаешь в мельчайших подробностях, не проникнешь во все ее тайны, и я должен это сделать, чтобы быть способным вести ее. Я вхожу в нее, составляю ее часть. Но вместе с тем я должен быть вне ее. Следить за нею со стороны. Претворять свою волю в ее внутренний импульс. Мой проклятый жребий — бросить жребий.
