Я сделал обрезание аэролиту. Металлического ошметка хватило на изготовление десяти ружей в государственных оружейных мастерских. Из этих ружей были расстреляны главари заговора 1820 года. Ни одна пуля не прошла мимо цели. С тех пор эти ружья ставят точку на всех тайных происках. Одним выстрелом расправляются с изменниками родине и правительству. По точности боя это лучшие ружья, какие у меня есть. Они не перегреваются и не изнашиваются. Из них можно делать по сто выстрелов кряду. Космическая материя не меняется. Подвергшаяся воздействию высочайших температур во вселенной, она, остыв, навсегда сохраняет свой закал. Если бы я мог собирать урожай аэролитов, как дважды в год собирают урожай маиса или пшеницы, проблема вооружения была бы уже решена. Не приходилось бы просить милостыню у торгашей и контрабандистов, которые продают мне на вес золота каждую крупинку пороха. Теперь они уже не довольствуются обменом оружия на нашу драгоценную древесину. Подавай им золотые монеты. Идиоты!
Метеоритные ружья — мое тайное оружие. Они тяжеловаты. Не годятся для тщедушных стрелков. Ведь на каждую из этих винтовок пошло не меньше десяти арроб космического металла. Чтобы пользоваться ими, нужны стрелки-атлеты. Беда только в том, что мне не удалось больше поймать ни одного метеорита. Одна из двух: либо небо стало скупее промышляющих оружием бразильских контрабандистов, либо пленение одного-единственного метеорита уничтожило мистичность cлучая, представшего одновременно как реальность и как символ. Если верно последнее, мне нечего больше бояться засад случайности. Тогда ты, у меня за спиной вносящий поправки в мои записки, ты, пишущий между строк и на полях моих самых сокровенных мыслен, обреченных на сожжение, ты полностью ошибаешься, а Я совершенно прав: господство над случайностью позволит моему народу быть действительно неодолимым до скончания веков.
На самом деле этого разговора с самим собой не происходило. Когда я рысил на вороном лицом к ночному небу, мое решение уже было принято. Тут я опять увидел тигра. Затаившись в зарослях на краю обрыва, он готовился, как в первый раз, прыгнуть на двухмачтовое суденышко, стоявшее на якоре в бухте. Команда спала тяжелым сном, спасаясь от зноя в тени парусов. Вороной уже скакал во весь опор, почуяв запах дома. И дом бежал нам навстречу.
Я уже не двинусь отсюда, из Ибирая, пока не возьму в свои руки бразды правления. Здесь мой наблюдательный пункт. Здесь моя монашеская обитель. Отшельник, связанный с судьбою страны, я засел в этой хижине в ожидании событий. Сюда придут за мной. Я открыл свой дом для крестьян, для простолюдья, для черни — для народа, объявленного на положении полуподпольной ассамблеи. И он превратился в подлинный кабильдо. Вот это действительно произошло.
В это время в Парагвай двинулся Бельграно[105] во главе экспедиционной армии. Адвокат, образованный и мыслящий человек, Бельграно был убежденным сторонником независимости, но, несмотря на это, двинулся выполнять приказ буэнос-айресской Хунты: силой загнать Парагвай в загон для скота, то бишь для бедных провинций. Двинулся, движимый намерениями, которые поначалу, должно быть, казались ему благими. Двинулся по вине вина несбыточных надежд, вскружившего ему голову. Как это бывало и с другими, двинулся в сопровождении целого легиона подлых перебежчиков, вечных аннексионистов[106], которые служили тогда, как служили и потом, проводниками для иноземцев, вторгавшихся в пределы их родины. Но скоро ему пришлось испить уксуса вместо вина.
