Послушайте, сеньора Петрона Регалада, с некоторого времени вы стали скручивать мне сигары толще обычного. Мне приходится разворачивать их. Убирать часть листьев из середины. Иначе невозможно курить. Скручивайте их толщиной в палец. Завертывайте в один лист выдержанного табака. Такого, который меньше раздражает легкие. Отвечайте. Что вы молчите как пень? Может, вы лишились не только разума, но и дара речи? Смотрите на меня. Поднимите глаза. Говорите. Она повернула голову. Она смотрит на меня наподобие некоторых птиц, с застывшим лицом. И ее лицо до крайности похоже на мое. Кажется, будто она учится видеть, будто в первый раз видит лицо незнакомца, о котором еще не знает, должно ли испытывать к нему уважение, презрение или равнодушие. Я вижу себя в ней. Человек-зеркало, старая Франса Вельо являет мне мой облик в женском платье. Независимо от уз крови. Да и что у меня общего с кровными родственниками? Стечение случайностей.
Людей много. А лиц еще больше, потому что у каждого их несколько. Есть люди, которые долгие годы носят одно и то же лицо. Это простые, экономные, бережливые люди. Что они делают с остальными лицами? Хранят их. Эти лица будут носить их дети. А иногда случается, что их надевают собаки. Почему бы нет? Лицо есть лицо. Лицо Султана очень походило на мое, в особенности незадолго до того, как он сдох. Собачья морда так же походила на мое лицо, как лицо этой женщины, которая стоит передо мной, глядя на меня, пародируя мой образ. У нее уже не будет детей. У меня уже не будет собак. В эту минуту наши лица совпадают. По крайней мере мое нынешнее лицо — последнее. В сюртуке и треуголке старая Франса Вельо была бы моей копией. Любопытно, как можно было бы использовать это случайное сходство... (В этом месте бумага обгорела, и конец фразы не поддается прочтению.) Смехотворная история!
Тут память не нужна. Видеть — значит забывать. Эта женщина недвижимо стоит передо мной, отражая меня. У нее не лицо, а наклонно висящее зеркало. Она желает чего-нибудь? Нет, ничего на свете. У нее нет желаний, есть только нежелание. Но нежелание тоже осуществляется, если нежелающие упорны.
Вы поняли, как надо впредь изготавливать сигары? Женщина вышла из себя. Лицо осталось у нее в руках. Она не знает, что с ним делать. Толщиной с палец, понимаете? Завернутые в один лист табака. Выдержанного. Сухого. Такие, чтобы хорошо курились, пока огонь не подойдет к самым губам. Чтобы из рта вместе с дымом выходило горячее дыхание. Вы меня хорошо поняли, сеньора Петрона Регалада? Она шевелит сморщенными губами. Я знаю, о чем она думает, заживо освежеванная воспоминаниями.
Беспамятство.
Она не рассталась со своим камнем-безоаром. Она прячет его в нише Господа Долготерпеливого. Она считает его могущественнее образа Окровавленного Бога. Для нее это талисман. Оплот. Опора. Последняя и самая надежная опора. Безоар поддерживает ее, позволяя оставаться в сфере неизменного. В сфере самодовлеющего. На этом зиждется одержимость. Ведь вера всецело опирается на самое себя. Что такое вера, как не убежденность в самых неправдоподобных вещах. Как не способность глядеться в зеркало в полной темноте.
Перед камнем-жвачкой горит особая свеча. Будет у него и своя ниша. А со временем, может быть, и свой храм.
По сравнению с камнем-безоаром старухи, которую считают моей сестрой, метеор еще кажется — и перестанет ли когда-нибудь казаться? — чем-то невероятным.
А что, если весь мир не что иное, как своего рода безоар? Комок кала, окаменевший в кишечнике космоса?
Я придерживаюсь того мнения... (Край листа сожжен.)... В спорных вопросах все мнения вызывают сомнения...
Но я не это хотел сказать. Над моей головой сгущаются тучи. Тучи пыли. Птица с длинным клювом, я не ем с мелкой тарелки. Тень, я не освещаю темные закоулки. Я все брожу вокруг да около, как в ту мучительную ночь, когда я попал туда, где меня ждала погибель. О пустыне, казалось мне, я кое-что знал. О собаках побольше. О людях все. Об остальном: о жажде, о холоде, об изменах, о болезнях — больше чем достаточно.
И я всегда знал, что делать, когда надо было действовать. Насколько я помню, хуже этого случая еще не было. Если химера, барахтаясь в пустоте, как говорил старик Рабле, может есть задние мысли, то я полностью съеден. Мое место заняла химера. Я тяготею к тому, чтобы стать «химерическим». Мое имя станет нарицательным. Найди-ка в словаре слово «химера», Патиньо. Тут сказано: ложное представление, абсурд, беспочвенная фантазия, Ваше Превосходительство. Этим я и стану в действительности и на бумаге. Тут еще говорится, сеньор: легендарное чудовище с головой льва, туловищем козы и хвостом дракона. Говорят, что я и был таким чудовищем. Словарь добавляет, Ваше Превосходительство: название бабочки и рыбы. Я был всем этим и не был ничем из этого. Словарь — кладбище пустых слов. А не верите, спросите у де ла Пеньи.
