По ночам, запершись в своей мансарде, я тер череп фланелькой. Лишь через долгое, очень долгое время он начал слегка поблескивать. Потом порозовел и залоснился, словно разогрелся от трения, и на нем выступил пот. Тру я, а потеешь ты, сказал я ему. Я все тер и тер в полной темноте. Ночь за ночью в течение девяти месяцев. Только после этого из него начали вылетать крохотные искры. Он уже начинает думать! Напоенный теплом и светом. Знакомый во всех подробностях. Весь белый снаружи, весь черный изнутри. С провалом рта, из которого исходит хрип души. Я весь дрожу от радости! Детские мысли варятся в собственном соку. Или, лучше сказать, мысли еще не родившегося ребенка инкубируются в кубе черепа. В качестве такого инкубатора годится любое вместилище, даже мертвая голова человека, который сошел в гроб от внезапной болезни или от предвиденной старости. А еще лучше, мертвая голова человека, которого просто зарыли в землю. Но я был еще не родившимся существом, я сознательно прятался от жизни, запершись в шести стенах черепа. Воспоминания взрослого человека, которым я когда-то был, тяготели над ребенком, которого еще не было, наполняя его тревожными предчувствиями. Не бойся! — ободрял я его. Люди просвещенные — самые темные. Они жаждут вернуться к природе, которой они изменили. Из страха перед смертью они хотят вернуться в состояние, которое всего больше похоже на смерть. Сходное с заключением в тюрьме, в подземном каземате, в камере полицейского участка, в пенитенциарной колонии или в концентрационном лагере. Всего этого я не думал тогда, в полутьме чердака. Мне пришло, мне придет это в голову потом.
Родиться — это моя нынешняя мысль... (Край страницы обуглился, и остальное не поддается прочтению.)
Сколько времени похороненный человек может пролежать в земле, не разложившись? Самое большее — восемь или девять лет, да и то, если он не прогнил еще до смерти. Но если этот человек был добрый христианин и умер, как подобает христианину, он может дотянуть до Страшного суда, да, да. И по слову божию воскреснуть из мертвых. Уж это известно, маленький Иисус Навин. Меня зовут не Иисус Навин. Я знаю, что говорю, малыш. Со времен папочки Адама до Христа всегда так было. Ты Иисус Навин. Или Адам. Или Христос. А может человек продлить свою жизнь, мачу[148] Эрмохена Энкарнасьон? Что ее продлять! Кто не виноват в своей смерти, тот не укорачивает свою жизнь, вот и хватит с него. Человек начинает стареть со дня рождения, Иисус Навин. Старость всегда пятится, всегда она впереди. Но где вы видели живого человека, который сам не укорачивал бы свою жизнь? Никто от своей беды никуда не спрячется.
Няня, намазывавшая черепашьим жиром свои курчавые волосы, шею, груди, повернулась ко мне спиной. Перестань приставать с вопросами, дружок Иисус Навин, и разотри мне поясницу. Я уже стара, и мне не дотянуться рукой, да и сил в руках нет. Она повалилась на пол. Я начал рассеянно растирать дряблое тело, думая о черепе, а няня, лежа ничком, тем временем напевала:
... Я никогда не умру,
не зная почему, почему,
почему,
почему,
оэ, оэ, оэ.
Сколько времени, по-вашему, находился в земле этот череп? Ох, боже мой, зачем вы его держите? Все черепа тупицы безмозглые. Почему, мачу Энкарна? Да потому что в них уже нет мозга! Этот череп, сказала она, вертя его в своих пепельно-бурых руках, был похоронен девять тысяч сто двадцать семь лун тому назад. А эта луна уйдет, он опять умрет. Хи-хи! Послушайте моего совета, отнесите-ка его лучше на кладбище, бище, бище. Скажите, мачу Энкарна: это была голова мужчины или женщины? Мужчины, мужчины. Вот петушиный гребешок. Это был очень знатный сеньор. По запаху чувствуется. Чем важнее был человек при жизни, тем хуже пахнет его череп после смерти, ерти, ерти. Когда-то был у него язык, и он мог петь:
Когда я молод был, с гитарою в руках, с гитарою в руках я время проводил, и аватисока[149] без устали долбил, в ту пору я, ава[150], веселый парень был.
Теперь языком сеньора завладел сеньор червь. Хи- хи-хи. Ах, сеньор страшилище, не предстать тебе перед Страшным судом! Хи-хи-хи. Этот череп, малыш, только и может сгодиться ему для игры в кегли, егли, егли. Да и для этого ему не послужит. Теперь я присмотрелась и вижу, что это была голова индейца. И сама песня это сказала. Чтобы узнать, что и как, нет ничего лучше, чем петь. Посмотри-ка: вот пятно от аргольи[151], вдавившейся в кость, вот след винчи[152]. Брось ты его в реку пайагуа[153], гуа, гуа. Брось его, дружок, не то он может принести тебе большое несчастье! Оэ, оэ, оэ! Голос няни отдавался эхом в шести стенах. Это не игрушка для ребенка!
Я не был ребенком. Еще не был. И мне уже не суждено было им стать. Няня со смехом: когда вы сосали мою грудь, я и не чувствовала твоих губок. Не такой вы, каким должны бы быть по природе.
