Выдвигаются чёрные опоры. Над Наташиной машиной зависает зелёная рука-манипулятора с рамой, от четырёх концов которой отходят тросы с закреплёнными на колёсах захватами.
Сбегаются соседи:
– Наташенька разбилась!? ― кричит Валентина Демьяновна. ― Какое горе, какое горе! Насмерть?
– Чего ты блажишь, бабка!? Не насмерть ― я же сказал! ― Борис что-то нажимает, зелёная рука поднимает машину, аккуратно переносит к ограде и ставит на землю.
Валентина Демьяновна подходит ко мне:
– А мне дедушка говорит: «Иди-ка, мать, посмотри! Похоже, Наталья Фёдоровна разбилась!». Такая хорошая женщина! Надо же, через девять дней после Вити! Ой, жалко, ой жалко!
Ветер приносит откуда-то чёрный пластиковый пакет. Он кружится над нами, как живая чёрная птица: то опускается до земли, то взлетает над крышами, описывает круг и возвращается. Что-то зловещее в этом кружении.
Приходит Серёжка Трубочкин:
– Наталья Фёдоровна разбилась?
– Да что вы каркаете! ― возмущается Борис, сворачивая тросы с захватами.
– А вы, дяденька, не сердитесь! Мы Наташеньку очень любили! Как дедушка сказал – я так и подавилась. У меня до сих пор восторг в горле так и стоит, так и стоит!
– Что, Димка, когда мы подохнем, прибегут к нам так-то? ― спрашивает Борис напарника.
– Ни фига не прибегут. Ко мне точно.
Вечером привезли Наташу. Никто и не заметил, кроме меня. Тихо подъехала «скорая» и остановилась против калитки. Отъехала, и я вижу Наталью Фёдоровну, на костылях, с ногою в гипсе. Она идёт медленно, осторожно неся больную ногу; долго примеривается, переносит вперёд костыли, останавливается, ищет равновесие и быстро прыгает вперёд здоровой ногой.
Подходит к крыльцу. Оно высокое ― пять ступеней. Останавливается в нерешительности. Я бегу к ней. Она уже взяла первую ступеньку, балансирует восстанавливая равновесие.
– Держись за меня, Наташа! ― говорю я, подставляя плечо. ― Давай костыль…
Наташа обвивает мою шею, я держу её за кисть.
– Система устойчива! Давай! Не бойся, я держу! Ну ещё прыжок! Вот и всё ― поднялись. Держи костыль!
Наташа открывает ключом дверь.
– Как у тебя хорошо, прохладно!
Она несёт сломанную ногу в затемнённую шторами комнату, отставив костыли, садится на диван, снимает жакетик.
– Как это случилось, Наташа?
– Не знаю. Кажется, заснула.
– Ты виновата?
– Что? А! Конечно, я! Кто же ещё! Включи свет, Юрочка!
Вспыхивает свет, и я замечаю на Наташином виске серебряную прядку.
– Что смотришь? Седину увидел? Старуха?
– Нет, что ты, Наташа! Ты…
– Не ври. Сама знаю, какая я. Ничего не осталось. Куда стремилась, куда бежала? Думала за счастьем, а оказалось, от него.
– Не думай, Наташа, всё наладится…
– Ничего не наладится… Ну ладно. Справлюсь. Моё дело теперь вдовье.
Вдова! Наташа вдова! Эта мысль бьёт меня как током! Взрывает мозг! Вот уж что не вяжется друг с другом, так это «Наташа» и «вдова».
– Тебе что-нибудь надо? Есть хочешь? Давай принесу.
– Не надо. Положи мне ногу повыше. Вон, возьми подушку.
Осторожно беру её ногу, плотно укутанную поверх гипса белоснежными бинтами, кладу на подушку. Заметно опухшие пальчики с красными ноготками, с синеватыми перетяжками на фалангах. Наташа морщится.
– Юра…
– Что, Наташенька?
– Нет, ничего…
– Ты что-то хотела сказать?
– Нет, тебе показалось.
Во мне всё переворачивается. Наташа ― вдова, седая прядь на виске, сломанная нога, разбитая машина, костыли, гипс, пахнущие больницей бинты!
Острая жалость переполняет меня! Неправда, жалость не унижает человека. Жалость соседствует с любвью. От жалости до любви ― один шаг!
– Наташа…
– Не надо, Юра, иди!
Я прихожу в себя.
Наташа лежит на диване и курит.
– Иди, Юра, – повторяет она.
– Наташа… Как же ты?…
– Иди, иди, я справлюсь.
– У тебя нога отекла, и пальцы посинели…
– Я знаю, иди…
Она глядит в никуда, не видя меня.
– Наташа, что делать с Машкой?
– А?
– Коза твоя у нас.
– Коза!? Какая коза?
– Ну твоя козочка ― Машка.
– Ах, да… Машка… Делай, что хочешь. Она мне не нужна.
– Дети знают? Может им позвонить?
– Я ничего не понимаю! Что ты говоришь?
– Дети знают?
– А! Дети… Нет не знают.
– Позвонить?
– Зачем? У них свои дела. Работа, дом…
– Наташа, что с тобой?
– Юра! Иди! Я сама справлюсь…
– Но, надеюсь, ты не думаешь об этом?
– О чём? А, об этом… Не думаю, не думаю… Иди же…
– Мне страшно тебя оставлять такой. Ты правда ничего с собой не сделаешь?
– Да с чего ты взял!?
– Ну тогда пойду…
– Постой, Юра!
– Что, Наташа?
– Иди ко мне, я тебя поцелую.
– Наташенька…
– Подойди, не бойся, – она садится.
Что-то во мне слабо сопротивляется и предупреждает о последствиях. Но я не слушаю – знаю, что не устою. Несмотря ни на что, она всё-таки повелительница!
Подхожу, она привлекает меня к себе и целует. Я отвечаю безумно и жарко.
– Ну всё, всё, – Наташа отталкивает меня, – иди! Оксана уже заждалась. Смотри ж, не говори ей ничего.
Поворачиваюсь, чтобы идти.
– Юра!
– Что, Наташенька?
– Я тебе нравлюсь?
– Конечно нравишься! Как ты можешь не нравится!
– А кто лучше: я или Оксана? Шучу, шучу, Юрочка! Иди, не поминай меня лихом!
Иду домой.
– Ты был с ней? ― спрашивает Оксана (или говорит утвердительно?).
Я думаю о Наташе и не понимаю:
– Ты о чём?
