Помню, мы, дети, худенькие, как цыплята, рылись под тутовником, а его отец, гарцуя на вороном жеребце, щелкал плетью, гнал нас в поле собирать колоски. Папаха у него набекрень, язык заплетается с похмелья, и ругает нас непристойными словами.
Сын его отдыхал в то время в пионерском лагере, а после чего он отдыхал?
Да, большой силой обладал в те времена председатель в нашем ауле. А Хасай настолько был уверен в том, что их род известен на всем белом свете и власть их простирается беспредельно, что однажды не хотел уступить дороги даже поезду…
Я помню, учились мы тогда с ним вместе в четвертом классе. Однажды весною учительница повела нас после уроков в степь за маками.
Путь наш лежал через железнодорожное полотно. Поезд было уже хорошо видно, и мы поспешили перебежать рельсы.
— Скорей, скорей, а то задавит! — подталкивали мы друг друга.
— Меня не задавит. Он разве не знает, кто я такой, чей я сын? — самодовольно сказал Хасай и уселся на рельсы.
Гудки паровоза становились все оглушительнее, все отчаяннее. Мы еле стянули Хасая с рельсов.
Так было, но вот настали другие времена. Председателя сняли с работы. Поник он головой, от стыда даже на годекан не показывался.
Опустил плечи и сын. Сначала он работал прицепщиком в тракторной колонне, а потом устроился потихоньку объездчиком, заимел свою арбу. А арба в наших условиях — вещь удобная, тем более при его характере — никогда домой пустым не возвращаться.
В уборочную страду он переквалифицировался в комбайнеры — тоже дело выгодное. А зимой ремонтировать технику — палкой его в МТС никто бы не загнал.
Однажды завели с ним разговор о вступлении в комсомол. Удивился:
— Вах! Зачем он мне!
— Как зачем? Будешь в передних…
— Знаю, — прервал он, хитровато улыбнувшись, — знаю. Буду в передних рядах. А стоит ли всем толкаться впереди? Кто же тогда посередке пойдет? Нам, людям темным, и середка не обидна.
Но слова эти были им сказаны не из скромности. «Середка» для таких людей — это значило ни за что не отвечать. На «середке» тебя не заметят, на «середке» можно хватать все, что попадется под руку. Он напоминал мне вола, который после ночной обильной пастьбы, запряженный в арбу, все равно тянется за травой, растущей у дороги, и щиплет ее, щиплет.
Не знал, никогда не думал, что судьба отведет ему в моей жизни такую роль.
Когда мы, его сверстники, мечтали о будущем, он уже определился в жизни. Когда мы искали денег, чтобы отправиться на учебу, он откладывал красненькие под чипту[4], копя деньги на калым.
Промелькнули зима, весна, лето. Я молча любил Марьям. По-прежнему встречи наши с глазу на глаз были редки, разговоры коротки. Юсуп с трудом и риском устраивал нам случайные, невинные свидания. Он часто меня спрашивал:
— Ну, поцеловал?
Я отрицательно качал головой. Юсуп негодовал.
— Ну что ты за человек? Разве не понимаешь, что девушки любят смелых. Она, думаешь, тебя оправдывает, что ты ее в святые произвел? Напрасно, очень напрасно ты себя так ведешь, — горячился Юсуп, — вот встретит какого-нибудь храбреца — будешь вздыхать, да поздно будет.
Я устал от навязчивых вопросов друга и однажды, не выдержав его упреков, соврал:
— Да, целовал.
— Мужчина! — просиял Юсуп и восторженно ударил меня по плечу. — Настоящий мужчина!
Я смотрел на Юсупа, и мне было очень стыдно. Мне было стыдно не за себя, что солгал, а за Юсупа, который ждал от меня этого признания.
Чем старше мы становились, тем ощутимее чувствовали разницу наших характеров. Мы смотрели на мир каждый по-своему. Меня раздражало, что Юсуп как-то все приземляет, упрощает, его выводило из себя, что я выдумываю всякие сложности, требовал «решительных действий», он считал, что любовь именно и заключается в поцелуях, а все остальное выдумки. «Молятся только аллаху», — повторял он где-то услышанную фразу. Мне было грустно, мне казалось, что мы с Юсупом потеряли что-то главное, очень ценное в нашей мальчишечьей дружбе.
— Ну, ну, не красней, — покровительственно хлопнул он меня по спине. Но я покраснел еще больше.
Нет, Юсуп, я не поцеловал Марьям ни тогда, ни позже. Я просто солгал, чтобы не быть смешным в твоих глазах, как сделал бы на моем месте, пожалуй, каждый, когда бы к нему вот так бесцеремонно приставали с вопросами, обвиняя в трусости.
Осень того далекого года была необычайно богатой. Кукуруза, хлеб и бахчи уродились на славу. Самим колхозникам было с урожаем не управиться. Техники тогда в колхозе, кроме грузовых машин, не было никакой. Пришлось прекращать занятия в школе, всем нашлась в поле работа.
Неуемны, буйны ветры в Кумыкской степи, часто они дуют неделями. Но этот вечер был поразительно тих, будто природа застыла в ожидании: «А что сделает человек, если я успокоюсь?» А «человек» уже несколько дней собирался поджарить молодую кукурузу, да ветер мешал. И я, старший на уборке, все откладывал эту затею. А сегодня уступил просьбам ребят.
На поляне разожгли большой костер. Издали он, наверно, казался вспыхнувшим посреди степи стогом сена. Наши темные огромные тени маячили у костра, и казалось, что это сказочные дэвы[5]собрались к огню.
