Марьям тоже была у костра, она сидела против меня. Лицо ее то розовело в отблесках играющего пламени, то скрывалось в пелене дыма.
Огонь костра располагает к откровенным разговорам, как легкое похмелье. Но Марьям молчала. Она не то скучала, не то ждала чего-то, поглядывая по сторонам, всматриваясь в темноту. Ее не задевали ни наши шутки, ни остроты, она казалась безучастной ко всему, что происходило вокруг. Даже петь не стала, как мы ее ни упрашивали, хотя всегда пела охотно.
Я улучил момент и, разломав надвое большой початок, бросил ей половинку в подол платья. Она очнулась от своих дум, удивленно осмотрелась вокруг и, поняв, от кого послание, мягко улыбнулась, улыбнулась как-то удивительно мило и застенчиво, как улыбалась на свете одна Марьям.
Круг у костра постепенно редел, нужно было бить отбой. Но я не торопился, понимал, что такая ночь не повторится. Было что-то необычное, трогательное и чистое в этой прохладной, звездной ночи, в догорающем костре, в красных искрах. Эта ночь навсегда останется в памяти.
Было что-то светлое в этом незапланированном костре, не в таком «пионерском костре», когда сначала, запинаясь, прочтут по бумажке доклад и потом попоют, поиграют тоже по заранее разработанной программе и поставят птичку, что провели воспитательное мероприятие. «Куда лучше так, как сегодня», — думал я.
У костра никого не осталось, исчезла и Марьям. Мне стало грустно-грустно.
Гас костер на земле, а в небе все ярче разгорались звезды.
Послышался шорох, обернулся, смотрю: стоит рядом со мной Марьям и улыбается. Я вскочил.
— Сиди, сиди, — сказала Марьям и села рядом со мной. — О чем думаешь? — спросила она.
— Да просто…
Я не спросил, почему она пришла, она не спросила, почему я не ушел от костра, кого ждал.
Такой звездной ночи я никогда не видел: все небо переливалось, мерцало ярким белым светом. Я лег на спину, она осталась сидеть и тоже смотрела в небо. Казалось, на темную землю шел с неба звездный дождь или сыпалась белая звездная пыль. И, как дорога, пересекающая пашню, Млечный Путь.
Словно искра, подхваченная ветром, оторвалась одна звезда от несметных своих собратьев и устремилась вниз, пропала в черноте леса.
— Кто-то умер, — проговорила грустно Марьям, — у каждого есть своя звезда, — прибавила она, — умирает человек, потухает и его звезда.
— Найди-ка свою звезду, если это правда, — сказал я.
Марьям посмотрела на небо и засмеялась:
— Моя звезда вон, самая яркая, — показала она на блестящую, как глазок перстня, Венеру, — а где твоя?
— Моя… на земле, — ответил я и сжал ее пальцы.
Она не отняла руку, не оттолкнула, а улыбнулась мне и тихонько провела другой рукой по моим волосам и спросила:
— О чем ты мечтаешь?
— Я… Я мечтаю стать поэтом, мечтаю учиться в Московском университете, мечтаю объездить все страны… весь мир…
— О, — перебила меня Марьям, — ты не хочешь жить в ауле?
— Почему, я буду всегда приезжать в аул. А ты о чем мечтаешь?
— Я? Я хочу стать врачом, но я всегда буду жить в ауле, я не хочу в город, там нет такой тишины, таких ночей, таких звезд.
— Зачем тебе медицина? Тебе надо ехать в музыкальное училище, потом в консерваторию, тебе надо учиться петь.
— Зачем учиться петь? — удивилась Марьям. — Я умею петь… — и она тихонько запела народную песню о двух влюбленных, затерявшихся в Кумыкской степи. — А ты, значит, как окончишь школу, сразу уедешь из аула? — оборван песню, грустно спросила меня Марьям.
— Пока ты будешь в ауле, Марьям, я никуда из него не уеду, — сказал я, будто очнувшись и испугавшись, что могу ее потерять.
Она нагнулась, стала раздувать погасший костер и снова запела.
…Я и тогда ее не поцеловал…
Много незабываемых встреч было у нас с Марьям. О большинстве из них никто не знал, даже Юсуп. Я скрывал эти встречи ото всех потому, что боялся вспугнуть свое счастье, боялся, что оно улетит, как в лесу улетали от нас певчие птицы, когда мы неосторожно приближались к ним. Улетит, как птица, и не вернется.
Усталый и раздраженный неудачной поездкой, возвращался я в тот вечер на велосипеде из города.
Было жарко, болела голова, механически я крутил педали, ни о чем не думая. Вдруг поднял голову, смотрю — впереди, на дороге, Марьям. В тот же миг голова у меня перестала болеть, сонливость как ветром сдуло, и я бешено завертел педалями.
— Сумасшедший! — счастливо и испуганно вскрикнула Марьям, когда я, изо всех сил нажав на тормоз, остановил велосипед.
— Машина подана! — торжественно раскланялся я перед Марьям. — Прошу садиться!
— Мне нужно загнать домой буйвола, я не могу, — виновато улыбнулась Марьям.
По ее лицу, по тому, как радостно засверкали голубые глаза, я видел, что ей хочется покататься на велосипеде.
— Садись, буйвол сам найдет дорогу домой, — решительно взял я Марьям за руку, — садись!
Она отбросила хворостинку, с опаской и радостью села на раму велосипеда, крепко взявшись обеими руками за руль. Она кусала губы, хмурилась, но улыбка сияла на ее лице.
У жизни, у судьбы, у бога, если бы он был, просил я тогда только одного — чтобы нам не мешали лететь и лететь вперед.
