Нас снова отправили в Кэсон — довольно большой город с красивыми домами и оригинальным фонтаном у городских ворот. Позже этот город оказался не только в центре всех военных действий, которые шли с переменным успехом (сначала наступали северокорейцы, а потом войска Объединенных Наций), но и тем местом, где начались переговоры о перемирии. Из Кэсона мы направились на север через Кымчхон, почти не встречая сопротивления. После воздушных налетов дороги были усеяны трупами солдат корейской Народной армии и местных жителей, а также сожженными танками и другой военной техникой. У обочины кто-то усадил труп корейского солдата и сунул ему в рот сигарету. Очевидно, это зрелище устроили американцы, желая показать свое «превосходство» над поверженным врагом. Все города и села, которые мы проходили, были превращены в дымящиеся руины. Уцелело считанное количество строений.
Под Саривоном — самым большим городом на шоссейной магистрали между Сеулом и Пхеньяном — войска корейской Народной армии остановились и дали свой первый большой бой в Северной Корее, но не смогли остановить нашего стремительного «крестового похода на север». Теперь угроза нависла над столицей Северной Кореи. По мере приближения к городу сопротивление корейской Народной армии все возрастало. А в это время газеты Запада пестрели всевозможными измышлениями о ходе боев в Корее, о близкой капитуляции северокорейцев. Но те и не думали сдаваться. Их боевой дух не был сломлен. Я не собираюсь преувеличивать их мужество, но хочу воздать должное этим людям. На карту было поставлено само существование их родины, и они это прекрасно понимали.
Мы повели наступление на Пхеньян. К городу тянулись бесконечные колонны машин. У наших офицеров разгорались страсти. Уже заключались пари, кто войдет в столицу первым. Командиры частей старались выбрать самые короткие дороги, чтобы первыми ворваться в Пхеньян. Если бы нам противодействовала авиация противника, картина совершенно изменилась бы. Но так как Народная армия не имела авиации, мы не боялись нападения с воздуха.
Когда передовые подразделения встречали сопротивление, наши войска оставляли машины и продолжали движение пешком. Как только дороги очищались от противника, колонны автомашин снова устремлялись вперед. Даже в то время наши коммуникации уже становились угрожающе растянутыми. Нарушилось нормальное снабжение продовольствием, так как мы непрерывно продвигались вперед.
На дорогах нас по-прежнему «приветствовали» корейцы. Среди них были и солдаты, сложившие оружие. Очевидно, это представлялось им единственным способом сохранить себе жизнь, чтобы затем уйти в горы и принять участие в партизанском движении. Их обыскивали и затем приказывали идти на юг и там сдаваться в плен. Они спокойно подчинялись этому приказу и шли, но, конечно, не сдаваться, а к партизанам…
Однажды мы поднялись на возвышенность, и перед нами среди холмов раскинулась столица Северной Кореи. Солнечные лучи с трудом пробивались сквозь грозовые тучи, нависшие над городом. Пхеньян — третий по величине город Кореи — показался мне не очень красивым, хотя и произвел внушительное впечатление. Кое-где дымились трубы фабрик и заводов. В центре города чернели каркасы когда-то величественных зданий. На окраинах виднелись домики заводских рабочих. От мостов, которые прежде пересекали широкую реку, уцелели одни фермы. Центр столицы перерезала целая сеть каналов. Пхеньян, как и Сеул, окутывали зловещие черные клубы дыма.
Облик варварски разрушенной столицы не мог пробудить в нашей душе того вдохновения, которое она прежде вызывала у корейских поэтов, когда они созерцали свой родной город. Трудно было не поддаться глубокой печали, которую навевала эта картина. Мы пришли сюда с юга Кореи, прошли через города и деревни, но не принесли жителям этой страны ничего, кроме ущерба и разрушений. Теперь мы достигли великого города Пхеньяна и тоже увидели его в руинах. Прошло несколько дней, и город опустел, покинутый всеми жителями. Как мог «поход за свободу» и «освобождение от рабства» привести к подобным ужасам и жестокости?
Мы расположились лагерем на окраине города и начали отчищаться от грязи, въевшейся в нас за три дня бешеной гонки к северу.