Она зарыдала еще пуще, обнимая его и омачивая слезами лацканы пиджака.
Наконец, он мягко отстранил ее, и девушка, слава богу, вскочила и убежала в ванную.
А ему только того и надо было. Он достал из кармана поддельный перстень и засунул его на самое дно своей дорожной сумки.
Полиция приехала быстро.
На оперативности наверняка сказались место происшествия – Николина Гора, а также пострадавшие и свидетели: семья олигархини Колонковой.
Окна комнаты, где поместили Богоявленского с возлюбленной, выходили на внутренний двор, в сад; однако и там оказались заметны синие всполохи, долетавшие от подруливших ко входу машин.
Кристина как раз вышла из ванной с распухшим покрасневшим носиком, когда в дверь аккуратно, верноподданнически постучали. «Кто?» – гаркнул Богоявленский. Раздался голос дворецкого:
– Влада Александровна просит пожаловать всех в гостиную. Прибыли правоохранители.
Поэт отметил для себя: если раньше все в доме делалось как бы именем Андрея Грузинцева, то теперь власть перешла не в руки тещи (хотя именно на ее деньги, скорее всего, был куплен и обставлен этот дом), а к ее дочери, новоиспеченной вдове.
Все время, прошедшее после того, как поэт избавился (удачно ли?) от пробирки и дубликата перстня, он занимался самовнушением. Уговаривал себя: «Я ни в чем не виноват. Да и правда! Что я натворил?! Я ведь не убивал артиста! Не крал его печатку!» Но все равно от чувства вины отрешиться было сложно.
Кристина, хоть и не говорила ничего, одним своим видом подливала масла в огонь. И впрямь: она производила странное и даже подозрительное впечатление. Почему с такой неизбывной скорбью принялась оплакивать чувака, которого видела второй раз в жизни?! Только пару недель назад познакомилась с ним в театре – оказавшись там не по своей прихоти в роли поклонницы, навязанной ей поэтом? Или покойный успел за сегодняшний вечер распространить на нее свое бешеное обаяние? Влюбить в себя, увлечь?
И еще один важнейший вопрос: где реальный перстень? Куда исчез с пальца Грузинцева? Кто и зачем его украл?
Когда Богоявленский со своею возлюбленной спустились на первый этаж в гостиную, там уже вовсю совершались
«Вот тут-то они мой ленозепам и найдут… И что узнают? Что докажут?» Для себя Богоявленский решил: ни в чем не признаваться. Во всяком случае, не сейчас и не этим случайным полицейским из подмосковного райотдела. Уж этих-то он, со своим длиннющим жизненным опытом (в том числе умением врать), сумеет обвести вокруг пальца.
А вот и они: двое парней в гражданском, которым явно подчинялись все правоохранители в комнате. Оба довольно молодые, от тридцати до сорока, невысокого роста, но уже с брюшками, наметившимися от неорганизованного питания. Оба – жесткоглазые, первый в костюме под водолазку, второй – в пуловере. Почему-то сразу было заметно, что они встречаются далеко не в первый раз, между собой «вась-вась» и хорошо друг друга понимают. «Кто они: оперативник из райотдела и следователь из Следственного комитета? Скорее всего, так».
Кроме них и пары экспертов присутствовали также два полицейских в форме, бронежилетах и с укороченными автоматами Калашникова. Полисмены были чинов, впрочем, невысоких: один – старшина, второй и вовсе сержант. На периферии огромной гостиной пребывала пока бездельная команда в белых халатах: то ли медики, то ли похоронщики. И парочка соседей-понятых.
Один из правоохранителей, которых Богоявленский определил как «главных», со всей вежливостью предложил ему и Кристине пройти на кухню. Там собрались уже все участники недавнего чаепития, завершившегося столь трагически. Отсутствовала только Лизочка-младшая – оно и понятно: ребенок, давно пора спать, да и какие потрясения ей пришлось пережить! Зато пригласили и дворецкого, и обеих служанок, что помогали сервировать ужин.
Начался допрос. Дирижировал тот, что чуть повыше и в костюме с водолазкой. Второй, в пуловере и джинсах, записывал. Сначала – паспортные данные каждого. Затем – кто кем приходится погибшему. Потом – как провели вчерашней день в усадьбе Грузинцевых. И, наконец, кто где сидел, что видел и слышал в минуты, предшествовавшие смерти актера.
Все с ходу, дружно и, как показалось Богоявленскому, злорадно показали, что Ольга Красная отсутствовала, когда зажегся свет. Та немедленно бросилась оправдываться: «Мне плохо стало! Не могла в туалет выйти? Вы что, думаете, я Андрюшку отравила? Серьезно? Зачем мне
– Хорошая линия защиты, – шепнул поэт своей спутнице, – мне нравится. Как у руководителей партии и правительства. Хотела б, дескать, убить, – давно убила.
Кристина только фыркнула.
