Я все скажу полностью

«Ведь это целиком моя придумка: зря я, наверное, в набросках своего романа допустил, что Александр свет Сергеевич выполнял контрразведывательное задание генерала Милорадовича. На самом деле страшно далеко было «солнце русской поэзии» от спецслужб. И, может быть, кстати – парадоксальным образом! – только благодаря этому он и стансы царю сочинил, и «Клеветникам России». Потому что в тот раз, как всегда, от сердца писал, а не по заданию партии и правительства».

Подспудно – времени было много – он размышлял о случившихся убийствах. Прикидывал, как и что. Анализировал.

Хорошие рифмы и образы, бывало, ему являлись во сне – как тому же Маяковскому, который записал однажды в полудреме на папиросной пачке: «Единственную ногу». (Потом это превратилось в гениальное: «Тело твое я буду беречь и любить, как солдат, обрубленный войною, ненужный, ничей, бережет свою единственную ногу»[39].)

Вот и в этот раз с Богоявленским такое случилось – хоть и к стихам отношения не имело. Однажды среди сна вдруг снизошло на него озарение. Точнее: бывают такие моменты между засыпанием и бодрствованием, когда находишься в полузабытьи, и вроде не спишь, но и не пробудился. Балансируешь на тонкой досочке между дремой и явью. То в одну сторону, в забытье провалишься, то в реальность снова возвратишься.

И привиделись тут ему двое: Грузинцев и его жена. Будто сидят они рядом с ним за столом, молодые, красивые. И рассказывают, как дело было.

И вот тут все выступы легли в пазы, картонки пазла угнездились на своих местах, и стала видна вся картинка.

Боясь, что заспит, забудет, он спросонья записал только одно имя – нет, не на сигаретной пачке, курить он давно бросил, – а на желтой клеевой бумажке, которую обычно на подобный случай клал вместе с карандашом в прикроватную тумбочку.

Следующим вечером приезжала Кристина. После ужина, который он приготовил и даже постарался сделать изысканным, он попросил ее отключить телефон и вынуть батарейку. То же самое проделал со своим планшетом. Унес их в соседнюю комнату, накрыл для верности подушкой – кто его знает, какие нынче у спецслужб возможности подслушивать.

Только после этого рассказал: и о телефонном звонке Игоря Борисовича, и о том, что он догадался, кто убийца.

И – изложил свой план.

А она ему в ответ сразу, не раздумывая, выдала свой. Причем диаметрально противоположный. Видимо, давно вынашивала, собиралась поведать.

Потом они посидели, порядили и, по настоянию поэта, приняли в итоге микст, комбинацию двух тактик.

Олигархиня Колонкова после той встречи в ее квартире на Спиридоновке больше на горизонте не появлялась. То ли охладела к идее о собственной книжке, то ли глубоко переживала гибель дочери, то ли считала Богоявленского в чем-то виноватым.

Он позвонил ей сам и долго ждал, чтоб ответила.

Наконец она откликнулась.

– Елизавета Васильевна, мне срочно и непременно надо с вами поговорить. Об убийствах вашего зятя и дочери. Так как я под домашним арестом, приезжайте, пожалуйста, ко мне. В любое удобное для вас время.

Они договорились на завтра на семь вечера – очень скоро для столь занятой особы. Значит, одной из самых богатых женщин страны стало любопытно, что он хочет ей поведать.

В назначенный срок Колонкова появилась на пороге, но не одна. Вместе с ней пожаловала ее старшая внучка – Лиза-младшая. Подобного поворота поэт не ожидал. Сохраняя гостеприимную мину, он пропустил обеих благородных дам в крошечную прихожую. Конечно, квартира его была далеко не столь роскошная, как обиталище богатейки, но стыдиться ему нечего. Он пригласил бабушку и внучку пройти в гостиную.

Там он заранее сервировал чай на две персоны – но теперь сбегал на кухню, принес еще одну чашку и десертную тарелку. Потом – разогретый заварочный чайник.

– О, зефирчик! – непосредственно воскликнула девочка, оглядев стол. – Обожаю зефир!

– Лиза! – строго заметила бабушка. – Помни, что сказала Юлия Геннадьевна: не налегать на сладкое. – И пояснила поэту: – Мы танцами занимаемся.

– От одной штучки ничего не случится.

– Вы нас извините, Юрий Петрович, что приехали вместе… – начала Колонкова. Девочка ее перебила:

– Это я, я уговорила бабушку, чтобы она взяла меня с собой! Мне так нравятся ваши стихи, Юрий Петрович! Я восхищаюсь вами!

– Да, но я собирался поговорить с вашей бабушкой о вещах, которые совершенно не предназначены для детских ушей.

– Ничего! Я уйду в другую комнату. Здесь же есть еще хотя бы одна комната? Или, на худой конец, кухня? Я надену наушники и буду слушать музыку. И еще читать – вы же мне дадите какой-нибудь сборник ваших стихов? Лучшее, избранное?

– Договорились.

Богоявленский разлил чай.

– А о чем вы собираетесь говорить? – полюбопытствовала Лиза-старшая.

Поэт бухнул без обиняков:

– Я хотел вам рассказать, кто убил вашего зятя и дочку.

– Как интересно! – округлила глаза девочка. Скулы ее между тем почему-то покраснели, а к глазам подступили слезы.

– И у вас есть доказательства? – вопросила Колонкова. – Или только догадки?

– Догадки. Но они более чем весомые.