Пауза затянулась, кто-то должен продолжить разговор. У Бориса в горле ком застрял, откашлялся, но промолчал.
– Я больна, Боря. У меня рак.
– Опять врешь? – резко повернулся Борис.
Он опешил, перед ним стояла изможденная, худая, незнакомая женщина. Щеки впали и через, почти прозрачную кожу проступали кости скул. Синюшные тонкие губы, виновато вытянулись изображая улыбку. На маленькой усохшей голове повязана цветная косынка. Нет той молодой и красивой мамы, которую видел в последний раз шесть лет назад. Которая была полна сил и здоровья, которой было все по плечу, могла делать одновременно несколько дел. Они молча разглядывали друг друга.
– Да Боря – это я. Что совсем плохо выгляжу? – прочитала ужас в его глазах. – Как ты вырос Борис, – у нее язык не поворачивался назвать его сынок. Она потеряла это право, когда бросила его одного в тяжелое для него время. – Прости меня. Я очень виновата. Знаю – я плохая мать. За это меня бог покарал. Прошу, давай поговорим, и я уйду, и больше не побеспокою тебя. Так хотелось тебя увидеть, хоть одним глазком посмотреть, но я боялась.
Мать и сын сидели на скамейке в школьном дворе, в тени вековых деревьев, окруженные аккуратно стриженной живой изгородью. Никто не мог помешать и отвлечь от важного разговора. Борис не проронил еще ни слова. Ему было по-человечески жалко ее, но обида гложила его изнутри и не отпускала.
Галя, начала издалека. Говорила скомкано, волнуясь, подбирая слова.
– Замуж я вышла рано, чтобы скорее из дома сбежать. Нет, – сама себе возражала мать, – я любила папу, и он меня. Все хорошо начиналось, а потом ты родился. Все как у людей, работа, дом. Не плохо жили, нам даже завидовали, такие молодые, а все есть и квартира, и в квартире все что надо. Это потом Миша стал выпивать и руку поднимать, всю мебель перебил. Я боялась его пьяного, он совсем другим человеком становился, злой, страшный. Ты же помнишь? Ты один кто за меня заступался, – она вздохнула и смахнула накатившую слезу.
Посмотрела на сына, какой красивый и уже взрослый мужчина вырос. Она понимала, в этом совсем нет ее заслуги. В детстве мало уделяла ему внимания, а потом и вовсе бросила, бедный мальчик. Так хотелось обнять его, погладить по голове, но она боялась, что он не позволит.
– Получилось из одной семьи сбежала и в другую, такую же попала. Даже не попала, а сама создала и из нее не сбежать. Не сумела построить хорошей семьи. Слишком мы молоды были. Я была плохой матерью, мне жалко было только себя. Считала, что это несправедливо, я достойна лучшего. И за что только ты меня любил?
Она замолчала, в руках теребила мокрый от слез платочек, надо как-то объяснить самое главное, почему она так поступила с ним. Это хочет услышать и понять ее сын.
– Так хочется найти себе оправдание, подобрать правильные слова. Тяжело и стыдно признать, что ты сволочь. Я до последнего верила, что тебя не посадят. Я испугалась, – снова надолго замолчала Галя. – А потом, когда осталась одна, я как с ума сошла. Вот она свобода! О чем я с детства мечтала. Появился молодой человек, и я решила, это мой шанс. Я еще молода и могу начать новую жизнь.
– Начала, – впервые спросил Борис.
– Начала, – обреченно сказала мать. – От себя не убежишь. Бог не Тимошка видит немножко. Ты сам видишь, осталось мне не долго. Хотела перед смертью попросить прощение у тебя и стариков.
Все то что тысячу раз представлял Борис при встрече с матерью не мог он предугадать и сотой доли, что будет так тяжело и порвет ему сердце. И даже не в обиде дело, а в безысходности и сострадании.
– Ты где остановилась?
– У подруги временно, потом в хоспис перееду.
– Дай мне твой телефон, я тебе потом позвоню, – ему срочно надо побыть одному.
Быстрым шагом Борис удалялся от матери, по щекам текли слезы. Ему хотелось бежать. Бежать пока не полегчает. Но этого не будет – это останется с ним, не убежишь, а что с этим делать он не знал. Бродил по городу, спустился к морю и долго сидел на волнорезе, ритмичный шум и созерцание воды успокаивает.
Старики сидели на диване и напряжено вслушивались в любой шорох в подъезде. Давно уже внук должен был вернуться с работы, на столе стоял не тронутый ужин. Они понимали причину задержки внука и очень переживали. Сидели молча, чтобы не волновать друг друга предположениями.
На улице опустились сумерки, стали зажигаться фонари, старики все сидели и вздыхали по очереди. В подъезде стукнула входная дверь и побежали молодые ноги по лесенке. Старики встрепенулись.
– А что это мы без света сидим, мать? А? – поднялся включить свет дед.
В замке залязгал ключ, вошел Борис. Старики посмотрел в лицо внука, оно было напряженное.
– Пойду ужин подогрею, все давно остыло, – направилась бабушка на кухню.
– Да, давайте ужинать, – согласился дед.
По негласному согласию старики решили ни о чем не спрашивать внука, пока сам не посчитает нужным.
