— Вот и не надо ее бояться. И думать, что темнота плохая. И что шутки у нее злые. И что она тебя пугает. Мы сами себя пугаем, а вовсе не другие и не темнота! И вообще, вот что я тебе скажу: если ты сейчас выпьешь ложку этого лекарства, в котором, как ты говоришь, злая темнота, то ее, этой темноты, станет меньше!
— Да? — удивился Тошка.
— Ну конечно! — сказал его отец. — Когда ты откусываешь от шоколадки, она же в конце концов заканчивается? — Ребенок кивнул. — То же и с темнотой… и вообще со многими вещами на свете. Ну что, будем уничтожать злую темноту, которая в микстуре? А хорошую, которая ночью, не будем бояться?
— Да! — с восторгом согласился Тошка.
— Во-о-от… Нет, столько не надо! Сколько нам доктор велел? Сейчас мама отмерит ложечкой… Ого! Сколько ты за раз проглотил темноты!
— И это просто халат! — заливался довольный Тошка, разом проглотив микстуру и тыча пальцем в домашнюю одежду матери. — И не медведь! И не дракон! И не злой волшебник! И не Снежная Королева!
— Сколько ты всего знаешь! Сколько ты уже книжек интересных прочел! Какой ты у нас умница! — Жанна поцеловала сына. — Спасибо! — шепнула она мужу.
— Подожди… не убирай… — Илья слизнул оставшуюся капельку выписанного врачом сиропа. — Темнота? — спросил он с сомнением как бы у самого себя. — Темнота! Интересно! Сладко… и немножко щекотно… Темнота! Знаешь, в детстве мне всегда казалось, что темнота — та темнота, которой боятся все дети и которая живет в основном под кроватью, — имеет вкус железа. И вот, оказывается, она совсем не такая! Совсем не такая…
— Ты такая же, как и я! — сказал голос. — И я тебя понимаю как никто другой! Мне тоже хотелось убить сестру! Сестры — они ведь бывают несносны, так? — вкрадчиво произнес голос. — Они хотят, чтобы с ними делились! Чтобы им все отдавали… чтобы были хорошими, а сами при этом делиться не спешат! Да еще и желают у других все отнять, так ведь? Ну чего ты молчишь? Я же знаю, что это ты! Ты дома… ты одна… и ты ждешь, что я позвоню! Сидишь у телефона, так ведь? Да, все так! И теперь можешь молчать, потому что все правильно! Как и то, что ты очень хотела убить Женю! Эту недотепу… Женю-Женечку-Женюшу! Любимую мамочкину дочку! А тебя она терпеть не могла, правильно? Потому что ты всегда шла у мамочки номером вторым! Или ты хотела убить Жанну? Убить в себе Жанну! Прям название для кино! Ха-ха-ха! Как смешно! И как будто это все решило бы! А Женечка была хорошей, хорошей… так о ней все говорят, да? Такая славная девочка! Только несчастливая! А Жанна — черствая, расчетливая сука! Стерва! Ой-ой, какие слова! Даже смешно! Ты боишься слов? Не бойся, слова — это просто сотрясение воздуха, их можно сказать, а можно написать на бумаге — но бумагу можно разорвать! Или сжечь? Сжечь вместе со словами? И даже вместе с человеком, который их сказал! Вместе с сестрой. Которая надоела, потому что была слишком хорошая! Ты такой хорошей стать не смогла… Да тебе и не надо было! А мне надо, мне много чего надо! Соглашайся, пока я прошу так немного из того, что у тебя есть, и пока это еще возможно! И я скажу тебе по секрету еще одну очень важную вещь: я не прошу лишнего. Только то, что ты можешь отдать. И думай быстрее. Иначе я не стану больше звонить… потому что я приду! И расскажу все — все расскажу! Что ты тогда будешь делать, хорошая, правильная Жанна? Притворщица! Молчишь? Вот теперь помолчи, да… И подумай. Хорошенько подумай! Потому что мне, похоже, надоедает ждать!
Ждать! Самое тяжелое занятие на свете — это ждать. Но что было бы с ним, если бы она — там, далеко, — не ждала его так терпеливо, так верно, так страстно… Не дежурила бы ночами у кроватки малыша… А ведь она даже ЕГО обязанности безропотно взвалила на себя! Вот этого как раз он от нее не ожидал, и что же? У нее получилось! Она смогла вникнуть, воспользоваться его наработками… ВОЙТИ! Понять его — именно потому у нее ВСЕ получилось! Почему же сейчас у нее такой растерянный вид?
— Не то? — спросил он.
Мучимая раздумьями, Катя покорно влеклась за Сорокиной, которая — видимо, в целях конспирации для похода на рынок — вырядилась в совершенно оплешивевшую на рукавах и груди бывшую норковую шубу кусочками. На голове у следовательши красовалась модная нынче вязаная шапка с меховым помпоном, в здешних краях именуемом балабоном, а левой рукой она опасливо прижимала к боку того же, что и шуба, века изготовления дерматиновую шелушащуюся сумку, ремень которой для безопасности был не надет на плечо, а перекинут через грудь. Словом, Рита Сорокина один в один соответствовала владелице какого-нибудь сантехнически-галантерейного магазина «все-в-одном», прикатившей из глухой провинции затариться мелким оптом.
— Вон павильон… видишь? — ткнула она пальцем в направлении торговых рядов. — Третий слева. Зовут Люба. Скажешь, от Игоря Анатольича… по нашему делу. Для вида пошуруй у нее там, образцы как бы потребуй, осмотрись, а потом и поговори. Ну, я пошла. Раз уж тут, действительно прикуплю кой-чего по мелочи…
