А о дочке Люба и не вспоминает, иногда только… Ну а что хорошего было б всем, если б она тогда это дело не провернула? Или что вышло бы со всей ее жизнью, если б она первого своего, старшего, грудным еще в деревню тетке не сплавила? Имела бы Люба тогда образование, а теперь и магазин свой, и квартиру, и машину? Ничего бы она не имела, так в деревне бы и сидела, в школе какой-нибудь занюханной сельской, да еще и рада была бы! За тракториста бы какого-нибудь с горя вышла… Машину им Бобин брат подарил, когда Сашеньку они ездили крестить аж в город Лион. И в Париж на два дня заехали — Боба Любу специально повез столицу мира посмотреть. Париж Любе не понравился — народу толпы, дороговизна — только и плати везде! И на башню Люба поднималась, которая Эйфелева, — особенного ничего, и высоты Люба не переносила — только очередь зря стояли, и ноги замерзли. И Джоконду он ее водил смотреть — хорошая картина оказалась, дорогая, богатая, мировая знаменитость! Ее Люба знала, даже крестиком как-то вышила, очень похоже: а тут как есть увидела — в целом зале одна висит, огромная, значит, ценность! Но лучше всего, конечно, машина была — новая почти, кожаный салон, а брату не подходит, он себе к их приезду уже и другую купил. А эту крестнику, говорит, в подарок — Сашеньку-то он в годик крестил, чтоб и у него сынок как бы был, а то что ж — пятеро, и все девки! А им теперь — машину в подарок, сам за все и заплатил. С жиру они там, во Франции этой самой, право слово, бесятся!
Одно плохо — у Ричарда проблемы какие-то начались. Месяца три как смурной ходит… Видно, по этому поводу Игорь Анатольич рыжую эту и прислал… Катя! Хорошая девушка, и тоже далеко пойдет, по всему видать. Ну, с ее стороны, с Любиной, заминки не будет, все скажет, что видела, что слыхала… В компьютере Бобином пошарит — этому она обучилась, знает как! Потому что ей, Любе, в жизни свой интерес бдить нужно, а не чужой, тем более не преступников каких покрывать и аферы ихние всякие! Она, Люба, человек кристально честный! А где что и утаит или в обход пойдет, так она к тому же и неглупая, как бывают некоторые, которые до сих пор с ней не здороваются, еще и прохиндейкой за глаза называют! А ей что, ее хоть в глаза называй — но если человек решил по совести жить, как она, Люба, его с этого пути и поездом не спихнуть, тем более словами какими-то глупыми! Слов она, Люба, в своей жизни достаточно наслушалась, хоть и в школе: говорят, говорят, а толку чуть! В жизни не слова главное… в жизни кто смел — тот и съел! Вот что она теперь наверняка знает, точно, да!
Он любил ее, по-настоящему любил — это она теперь знала наверняка, точно знала. Любил с того самого дня, когда… Она к этому дню редко возвращалась, даже в самых сокровенных мыслях — боялась сглазить, что ли? Или другого боялась — накликать то самое, что возникло словно бы ниоткуда. Оно не должно было больше возникать, потому что у них был ДОГОВОР. Только для одних и взгляда достаточно, а для других — и с печатями на гербовой бумаге мало будет. Зря она поверила… да, зря! Или зря потом ходила, будто по тонкому льду, — боялась. Этот страх и привел к ней, он ее и выдал. Потому что, если ты решил безоговорочно, словно отрубил, — иди и не оглядывайся. И не бойся, потому что иначе — крах. Придут падальщики, слетятся, сбегутся, возьмут след… потому что со страхом ты МЕРТВЫЙ. И она — мертвая. С того самого дня, когда услышала голос в трубке. Ощутила под ногой вместо тугого тормоза пугающую пустоту могилы. Поднесла к лицу пахнýвшее резким, предупреждающим, металлическим… Визг металлической же набойки каблука по мраморному полу и одновременный визг женщины — испуганно-сладострастный: сейчас упадет!
