В Сумах ее знакомый встретил, сразу к себе в соседнее село повез — а там столько остатков, что у Любы глаза загорелись — хорошая сделка, молодец, что не растерялась и не побоялась, приехала. Много товару: мужик, видать, больше по инстанциям бегал да другое имущество продавал, чем торговал, — на Любин фарт. Она все коробки пересмотрела, все перещупала, в такой азарт вошла, что сама тяжелое поднимала, и тут ее снова к-а-а-ак прихватило! Теперь уж по-настоящему: и по ногам потекло — не кровь, правда, а прозрачное — значит, воды отошли.
Знакомый не растерялся, взял Любу на машину, да в ближайшую больницу бегом и отвез. Не в самый город, не в центральную, а в ту, что ближе была, — там рожениц тоже принимали. Да Любу по-всякому бы приняли: у нее уже глаза на лоб лезли, и криком она кричала — роды вовсю пошли, стремительные, так сказать.
Едва-едва ее на крылечко затащили, как она корчиться стала — так корежило, уже совсем к концу подходило. Знакомый, конечно, уехал — кто ему Люба такая была? — но сказал, завтра заглянет, проведает, как и что. Хорошо, паспорт у нее всегда с собой был — мало ли? — официально оформили ее, значит. И родила Люба очень скоро и, можно сказать, легко, хотя у нее между этими родами и ее первым, который уже женился у тетки Любиной в селе и свое дитё в прошлом году родил, ни много ни мало — двадцать шесть лет! Акушерка даже удивилась такому Любиному сложению-положению: «У вас, — говорит, — мамаша, таз исключительный. Вы для родов самой природой предназначены!»
Люба загордилась собой, разнежилась, про ребеночка только и спросила — нормальный? «Девочка у вас, — это врачиха уже Любу просвещает, — хорошая такая, мордатая!» «Нормальная?» — спрашивает Люба, а они и не понимают ничего! И тут ей ребеночка-то и показали! Она аж вскинулась: все африканские боги! девочка-то БЕЛАЯ! Что теперь делать-то?! Как Ричарду сказать?! Ох, горе горькое, рано она волноваться перестала: именно в ту ночь в спальном вагоне она и забеременела! И был бы Ричард другого какого цвета, все бы и так сошло, мало ли случаев, когда ребенок не от мужа и никто ни сном ни духом? Да тут такое уж не пройдет! Люба всхлипнула, но акушерка подумала, небось, что от счастья — легко отделалась, в ее-то возрасте!
Перевезли, значит, Любу в палату послеродовую, а там, кроме нее, только одна девчонка, и уж она-то просто белугой ревет, заливается. Значит, тоже горе. Может, ребеночек помер, может, безмужняя или еще что. Ужин им вскорости принесли, так та, что плакала, вовсе отказалась, а Люба вилкой повозила картофельное пюре — тоже в горло ничего не лезет под мысли тяжкие, да и вой этот, точно по покойнику. Нянька посмотрела, что родильницы не едят, забрала тарелки, да и пошла себе. Чай только им оставила.
«Ну, чего плачешь-то?» — Люба первой не выдержала, спросила. И тут, верьте или не верьте, Любу судьба еще раз поддержала, не выдала: девчонка эта, семнадцатилетняя, что замуж по залету вышла, оказывается, черного ребеночка родила! И родня еще о том не знает, не приезжал еще никто, утром только будут — по такому-то бездорожью чего туда-сюда мотаться? И тут Любу как осенило. «Сиди тут, — говорит, — и Богу молись. Может, я и твое, и свое счастье устрою. У меня муж от природы черный, а ребенок белый родился. Девочка». Сказала — и прямиком к врачихе с акушеркой пошла, хоть вставать ей еще не велено было и слабость в ногах была большая, но она все же, за стеночку держась, доползла.
Акушерка с врачихой вдвоем оказались: поели уже, в их комнатке дежурной тем же пюре пахло, что и им приносили. Должно быть, за больными персонал подъедал, а может, так полагалось — Любе это неинтересно было, не за тем она сюда явилась. Врачиха что-то на нее сердито сказала, мол, встала зачем, дурья твоя башка? Но Люба плотно дверь притворила и сразу им все и выложила, без обиняков. Там, сказала, у вас девка одна убивается — ребенок у нее черный родился. А у меня ребенок белый, девочка. А муж у меня как раз черный. Не губите вы ее и мою личную жизнь — про это никто, кроме нас с вами, не знает пока, поменяйте нам номерки местами, да перепишите, кто кого родил. Эти, которые в белых халатах, переглядываются: и впрямь Люба сбрендила, родильная горячка! А Люба им бах на стол пятьсот долларов, что с собой за товар задатком везла! «Вот, — говорит, — деньги с собой были, я тут по другой надобности, мне рожать еще через месяц надо было, отдаю все, что есть! Возьмите, а мы с этой, что там руки на себя наложить собирается, всю жизнь за вас молиться станем!»
