– Ну, по правде говоря, никто из нас не звонил ей в последнее время, – пробормотала Эми, а Логан тяжело вздохнул:
– Это никуда нас не приведет.
Трой резко поднялся. Он изобразил на лице удивление, заметив Джейкоба, который, как дурак, стоял на лужайке.
– Привет, Джейкоб.
– Простите, – произнес он, как идиот. – Я не хотел мешать. Мама попросила меня принести эту кастрюлю вашему отцу. – Он протянул ее вперед, и стеклянная крышка угрожающе задребезжала.
– Вау! – Трой сошел с веранды и взял у него кастрюлю. – Это очень мило, поблагодари от нашего имени свою маму.
– Я схожу за отцом, – сказала Эми. – Мы ждем, пока он приведет себя в порядок. Он в доме… гм… красит стены в ванной.
– Представьте себе, – Трой небрежно обхватил одной рукой кастрюлю, как футбольный мяч, – когда ваша жена пропала, самое время для ремонта.
– Боже мой, Трой! – буркнул себе под нос Логан.
– Не тревожьте вашего отца. Я лучше пойду. – Джейкоб быстро попятился. – Надеюсь… надеюсь, вы скоро услышите хорошие новости. – Он поднял руку, скрестив два пальца. Как дурак.
Четверо детей Делэйни мрачно глядели на него. Они вовсе не были похожи на людей, которые ожидают в ближайшее время хороших новостей. Скорее, они походили на ждущих начала похорон.
Возвращаясь в дом матери, Джейкоб размышлял, что такое могло случиться в прошлое Рождество, важное или неважное для полиции?
Он был здесь в Рождество – навещал мать, но не видел и не слышал ничего необычного, что происходило бы в доме напротив.
Мысли Джейкоба унеслись к одному давнему Рождеству, когда ему было лет десять или одиннадцать и он как-то оказался у Делэйни – судил вечерний парный матч между четырьмя братьями и сестрами. Все они получили к празднику какие-то принадлежности для тенниса и хотели их опробовать.
– Не позволяй моим ужасным детям использовать себя, Джейкоб! – крикнула Джой, но он любил судить матчи Делэйни. Правила он знал превосходно, потому что его отец был помешан на спорте, а значит, и Джейкоб – тоже. Он чувствовал себя Господом Богом, сидя на высоком судейском стуле, откуда все видно, как птице сверху, и мог заметить каждую ошибку. Джейкоб говорил громко и мрачно, как судьи в телевизоре, и Делэйни даже не смеялись над ним. Они ценили его старания.
Логан и Бруки играли против Троя с Эми, и игра шла на равных, хотя не должна была, потому что Бруки, хотя и явно талантливая, была всего лишь ребенком, тогда как Эми – уже подросток, но ей мешал Трой, который совершал глупые ошибки между отдельными блестящими розыгрышами. И против них был Логан, который в четырнадцать лет обладал силой и скоростью взрослого мужчины, корт казался для него маленьким.
Матч продолжался, пока отец Джейкоба не пришел забрать его, так как обед был уже на столе, но потом его отец, уж такой он человек, заинтересовался игрой.
Джой и Стэн принесли складные стулья. Две бабушки прицокали на высоких каблуках, в руках – джин с тоником и сигареты. Стэн дал отцу Джейкоба пиво. Небо порозовело. Четверо детей бились не на жизнь, а на смерть.
Кто выиграл, Джейкоб не мог вспомнить. Он помнил только их страсть и талант. Ему и теперь нравилось наблюдать за сочетанием страсти и таланта в любой сфере деятельности, будь то спорт или музыкальный театр. Взрослые уважительно замолкали во время каждого розыгрыша, а потом аплодировали, будто смотрят турнир Большого шлема. Дети Делэйни подпитывались этими аплодисментами. Они ударяли кулаками по воздуху. Они ревели от радости. Они падали на колени. Казалось, что Джейкоб причастен к чему-то большому и важному.
– Замечательная семья! – восхищался отец Джейкоба по пути домой, на другую сторону дороги, к остывшему обеду и довольно сердитой матери. – Ты судил отлично, Джейкоб.
Джейкобу показалось, что человек, получающий такое удовольствие от наблюдения за игрой в теннис чужих детей на заднем дворе соседского дома, вероятно, не отказался бы иметь по крайней мере одного собственного ребенка-спортсмена, вместо двух раскоординированных «академических» детей, которые у него были.
Это говорило кое-что о его отце, раз Джейкобу потребовалось тридцать четыре года, чтобы у него возникла такая мысль.
Стоило ему подумать, что он разобрался, в чем было дело, как на него накинулась печаль, будто он только что услышал жуткую новость. Джейкоб прижал ко рту тыльную сторону ладони, которая до сих пор пахла тушеной бараниной, и маленькая белая бабочка пролетела так близко от него, что он почувствовал трепыхание ее крылышек у себя на щеке.
Мать верила, что каждая пролетавшая близко бабочка – это отец, заглянувший сказать: «Привет!», что было удобно, так как в этом зеленом пригороде бабочек много.
