Этот мужчина, со смехом стоящий над ним, не может быть Ханнесом. Это русский солдат. Враг. Но не его враг. Он смеялся. Это игра. Отто сдержал гнев. Нужно держать себя в руках. Он в опасности. Он уже много раз видел на войне, как люди сами калечат себя из страха. Страх для солдата – самый опасный враг. Он заставляет вредить себе. Отто посмотрел на противника. Улыбнулся и сбросил карты.
– Сыграем снова, твою мать.
Солдаты заорали от восторга.
– Твою мать. Твою мать.
Скоро он перестанет быть дураком.
Голод. Слабые умерли в первые же дни. Другие жадно обменивались рецептами, подолгу обсуждали изысканное меню, подкрепляясь образами, возникающими в голове.
– Французы называют это филе, мы – вырезкой или карбонадом, такой кусок мышц в форме дубины, находится под поясницей, с каждой стороны. Мясо невероятно нежное и сочное, потому что животное этими мышцами почти не пользуется.
Вещал какой-то долговязый парень. Заключенные ловили каждое его слово. О женщинах больше не говорили, теперь обсуждали только еду. Герберт демонстрировал своими лапищами, как в мирные времена разделывал говяжьи и свиные туши во дворе у родителей. Их семья обеспечивала все окрестные мясные лавки. И в войну, должно быть, тоже не голодали.
– Говядину разрезают вдоль туши. Так мы получаем две симметричные половины и делим их на передние и задние четвертины. Передние ноги, спина, живот, задние ноги. Это называется грубая разделка.
– Моя мать делала по воскресеньям говяжье жаркое и пюре. Когда она ставила еду на стол, еще шел пар, – сказал тощий, как жердь, солдат. Ему было лет двадцать, но выглядел он как преждевременно постаревший ребенок.
– С каким соусом? Ты должен описать соус, иначе представить не получается, – сказал его сосед.
– А, соус, он, даже не знаю, его готовила моя мать, но он был… Такой… Кажется, коричневый.
– Приятель, ты совсем? – возмущенно глянул на него сосед. – Рассказываешь тут про говяжье жаркое, от которого слюнки текут, и дальше ничего? Я тебе сейчас рожу начищу, глядишь, и память проснется.
Парень никак не отреагировал. Он уставился в одну точку. Его лицо напоминало пустую комнату, в которой кто-то выключил свет.
Толстяк – когда он говорил, кожа у него на подбородке болталась, словно старая тряпка – поспешил к нему на помощь.
– Для этого берется мясо с ноги. Натирается солью и перцем и быстро поджаривается на масле со всех сторон – тогда поры закроются и мясо останется сочным внутри.
В ответ на его рассказ прозвучали стоны и вздохи. Завладев вниманием публики, толстяк с горящими глазами продолжил рассказ.
Было важно уточнить каждую деталь, обсудить всевозможные варианты, чтобы растянуть процесс. Никто не хотел преждевременно заканчивать эту совместную трапезу и снова сидеть в одиночку, страдая от голода, брошенный всеми, без матери, без семьи.
– Кладешь говяжьи мозговые кости в холодную воду и начинаешь готовить. Когда закипит, снимаешь пену и варишь бульон еще пять минут. Добавляешь мясо и порезанные овощи. Кидаешь соль, перец и можжевеловые ягоды и варишь два-три часа на слабом огне. Не забывая при этом периодически снимать пену. Потом достаешь мясо, нарезаешь кубиками и возвращаешь в суп или используешь как-нибудь иначе…
Бурные аплодисменты. Русские на заднем плане покачали головами.
Когда начались схватки, Сала явилась в клинику Лейпциг-Дёзен, к профессору Дибуку.
Сестры приняли ее в отделении неотложной помощи и повезли на каталке по пустым коридорам больницы. Сала чувствовала себя как в доме с привидениями – казалось, за каждой дверью поджидают души убитых детей. Здесь должен родиться ее ребенок? Путь казался бесконечным. В конце каждого коридора они поворачивали налево или направо, в следующее разветвление лабиринта. Дважды она видела в сумраке коридоров спешащих куда-то врачей. Между ногами стало горячо и влажно. Отошли воды.
Дрожа от бесконечной боли и слабости, Сала почувствовала, что ей ставят капельницу.
– Что делать, если я потеряю сознание?
– Когда ты нам понадобишься, мы тебя разбудим, – пообещала медсестра, терпеливая берлинка с сильными руками и удивительно чистой кожей лица. Она сделала Сале еще один укол.
– Что это?
– Стрихнин, детка, все остальное у нас закончилось, – она рассмеялась. – Нет-нет, не пугайся, просто успокоительное. Профессор сейчас придет. Наверное, ищет свой бон-бон.
– Ищет что?
– Свой партийный значок. В последнее время он постоянно его теряет, – она хихикнула. Потом опустила руку Сале на лоб. – Выглядишь анемично, милочка, у тебя недавно было сильное кровотечение?
Сала слабо кивнула.
– Сегодня утром. Целый поток.
– Ты в надежных руках. Будем надеяться, ребенок не доставит нам особых хлопот. Кто это будет?
– Мальчик.
– Мальчики нам нынче пригодятся. По мне, так лучше двое или трое, но их поди выкорми, верно? – она ободряюще улыбнулась. – Не переживай, милая, профессор знает, что делает, а чего не знает он, знаем мы. У меня еще никто не умирал. А я уже помогла появиться на свет маленькому городу.
У Салы потемнело в глазах.
