Насколько мне известно, любовь моя, поддержать тебя не приходил никто, за исключением того дня, когда заявилась твоя жена и устроила скандал, после чего ей запретили появляться на заседаниях. Это заставило меня еще серьезнее задуматься о твоей жизни. Пока шел процесс, я получила ответы на многие мучившие меня вопросы, включая самые интригующие. Ты обрел имя и превратился в персонаж реальности, и это один из многочисленных парадоксов нашей истории.
Иногда, поднимая глаза на Сюзанну, я видела рядом с ней пустые места и представляла на них свою семью: мужа, сына, дочь — Гая, Адама, Керри. Мне так их не хватало; тоска по ним опустошала меня. Я сама упросила их не показываться в суде. Но как же мне хотелось, чтобы они были со мной! Мне удалось не впутывать их в эту историю, но они продолжали занимать мои мысли и чувства. Когда все закончится, у меня останутся они, потому что ничего важнее в моей жизни нет.
Однажды ты спросил меня, как мы познакомились с Гаем. Я пожала плечами и ответила: «В университете», — как будто это все объясняло. Потом я долго не могла простить себе этого пожатия плеч, которым словно бы упростила нашу историю. Далеко не всем студенческим парам удается построить семью — многим для этого не хватает смелости и воображения.
Я успела проучиться на первом курсе всего две недели, когда в кафетерии научно-исследовательского центра впервые увидела Гая. Наша компания, человек десять, с пластиковыми стаканчиками растворимого кофе в руках расположилась вокруг одного небольшого стола. В те времена женщины еще нечасто выбирали для учебы естественно-научное направление, поэтому в тот день за нашим столом было всего три девушки, включая меня. Две другие уже успели подружиться и вместе наслаждались принадлежностью к меньшинству.
— А тебя как зовут? — уверенным тоном обратилась ко мне через стол одна из них. Мы с ней уже знакомились, но, видимо, мое имя не отложилось у нее в памяти.
Парни сидели развалившись, некоторые, широко расставив локти, раскачивались на стульях. Место напротив меня занимал высокий широкоплечий и поджарый юноша с прямыми волосами; нахмурив лоб, он листал конспекты. Я обратила на него внимание сразу, как только мы расселись за столом, и почему-то мне показалось, что другие девушки тоже его заметили. Частично я объясняла это его ростом, но больше — его индифферентностью. Остальные парни так или иначе старались покрасоваться перед нами: разговаривали нарочито громко, целиком запихивали в рот печенье и демонстративно сморкались.
— Ивонн, — ответила я самоуверенным девицам. Они сидели рядом, справа от высокого молчуна. — Ивонн Кармайкл.
— Ивонн, — повторила девушка, свешивая голову набок. Левой рукой она перебросила через плечо прядь блестящих темных волос, накрутила ее на палец, потом отбросила назад. — У меня есть тетя, которую зовут Ивонн.
Двое мальчишек глупо хихикнули.
— Ивонн Кармайкл? — оторвался от своих записей высокий парень.
Я кивнула.
— Это ты получила премию Дженнифер Тайрел?
Я еще раз кивнула.
— А что это за премия? — громко спросила вторая девушка, в упор глядя на высокого парня.
Тот поднял брови, передавая право ответа мне.
— Это премия для выпускников школ за научные рефераты. Ее основали родители Дженнифер.
Дженнифер Тайрел была блестяще одаренной студенткой-первокурсницей университета Глазго, погибшей под колесами автомобиля. Родители Дженнифер учредили национальную премию ее имени, чтобы поощрять девушек к поступлению на факультеты физики, химии и биологии. Это довольно скромная награда, которой распоряжалась какая-то образовательная ассоциация в Лондоне и о существовании которой знали только школьные преподаватели естественных наук. Я получила ее за работу, озаглавленную «О мышах и молекулах», и удостоилась двух абзацев в газете «Суррей-энд-Саттон эдвертайзер».
— Сотни заявок, — пояснил высокий парень. — Дают только девчонкам. Ивонн Кармайкл.
— Фи, сексизм, — фыркнула одна из девушек.
Остальные парни энергично закивали, но мне было на них наплевать. Я смотрела на высокого парня и радовалась тому, с какой интонацией он произнес мое имя.
К концу первого семестра мое положение в группе упрочилось: как ни удивительно, я стала Подругой Альфа-самца. Гая вряд ли можно было отнести к альфа-самцам в общепринятом смысле слова — несмотря на свои крупные габариты, он абсолютно безразлично относился почти ко всем видам спорта, — однако его азарт к учебе и искреннее равнодушие ко всему остальному действовали на других так же, как подействовали на меня. Все мы находились под его влиянием. Иногда я бывала единственной девушкой, приглашенной на выходные в дом, который ребята снимали целой компанией, и кто-нибудь из них делился со мной сердечными тайнами и спрашивал совета.
