— Как жарко, — обратилась я к сопровождавшей меня надзирательнице.
Действительно, от духоты я начала задыхаться. Никакого дневного света, тесный коридор, низкий потолок… Как они тут работают?
Надзирательница, белая женщина лет пятидесяти, шла, слегка покачиваясь и тяжело, с присвистом дыша. Эмфизема, подумала я.
— Ты еще не была тут, когда действительно жарко, — сказала она, дыша через рот. Остановилась возле открытой двери в камеру и добавила: — Бывает, подсудимые догола раздеваются. Кому охота появляться перед судьей мокрой от пота?
В отличие от мужчины в приемном отделении, эта дама не очень-то нас жалует, поняла я.
Я шагнула в камеру, и у меня сжалось сердце. Душная крошечная клетка без окон. Стены выкрашены в желтый цвет, пол — в синий, возможно, в стремлении хоть чуть-чуть оживить обстановку. Из всей мебели — бетонная скамья с деревянным настилом. Я в своем пластиковом нагруднике очутилась в подземелье, без солнечного света и вентиляции, в невыносимой жаре.
Дверь за моей спиной с шумом захлопнулась. Я опустилась на деревянную скамейку. Сидя в положении «носки вместе — пятки врозь» и опустив руки на колени, я пытаясь сохранять спокойствие: вдох носом — выдох ртом.
Через некоторое время меня посетил судебный адвокат Роберт. Я ждала его меньше часа, но мне казалось, что прошло несколько дней. Не распускайся, снова и снова говорила я себе. Ты будешь сидеть здесь день за днем, каждый обеденный перерыв, каждое утро и каждый вечер, каждый раз, когда случится какая-нибудь задержка. Тут гораздо хуже, чем в тюрьме. Ты должна это выдержать. Но у меня не было сил.
Совсем не было.
За мной пришла та же равнодушная надзирательница. Она проводила меня в комнату для совещаний, которая отличалась от камеры только тем, что в ней стояла привинченная к полу металлическая конструкция, объединявшая стол и два стула. Наверное, для того чтобы подсудимый не схватил стул и не шарахнул им по стене. Или по голове адвоката.
Роберт успел надеть мантию и парик. Он неуклюже устроился на металлическом сиденье, при этом мантия съехала у него с плеча. Она оставалась в том же положении на протяжении всей нашей беседы, и я с трудом удерживалась, чтобы не поправить ее материнским жестом. Позднее я заметила, что и в суде, вставая, он часто позволял мантии спуститься с одного плеча. Я пришла к выводу, что он, возможно, не вполне осознанно, играет роль взъерошенного и рассеянного доброго дядюшки. Не стоит недооценивать Роберта, сказал мне Джаспер. Он способен производить впечатление этакого растяпы, но это всего лишь уловка. У него острая реакция, и он прекрасно знает свое дело.
Роберт положил на стол между нами пухлую папку.
— Неважные новости, — начал он. — Они организовали инвалидную коляску для его отца.
Он пояснил, что отец Джорджа Крэддока будет присутствовать на всех заседаниях, ему выделен сопровождающий — сотрудник службы по делам семьи. Вообще в суде разрешают находиться не более чем четырем близким родственникам жертвы. «Нашу жертву», как выразился Роберт, будет представлять только отец, страдающий рассеянным склерозом на ранней стадии. Роберт не верил, что этот человек постоянно прикован к инвалидной коляске. Знакомый полицейский намекнул ему: обвинение надеется, что вид несчастного отца в инвалидном кресле склонит присяжных к обвинительному приговору.
— С другой стороны, — продолжил он, — можно будет включить этот пункт в апелляцию как обстоятельство, вызвавшее предвзятость присяжных. Нет худа без добра.
Роберт мне очень нравился, несмотря на краткость нашего знакомства. По правде сказать, цинизм нашей беседы слегка меня озадачивал, но я ловила себя на том, что согласно киваю. Надо же, мы едва начали, а я уже думаю теми же категориями, что и они. Мысль о том, что мы толком еще ничего не обсудили, а он уже заговорил об апелляции, я постаралась подавить в зародыше.
Роберт ознакомил меня с предполагаемым расписанием первого дня: клятва присяжных, вступительная речь обвинения. Он не думал, что в первый день начнутся какие-то юридические споры между сторонами, но сказал, что в дальнейшем они будут возникать довольно часто. В таких случаях объявляют перерыв, а присяжных выводят из зала, что, разумеется, тормозит процесс. Роберт выразил надежду, что я понимаю необходимость таких процедур. Во все время нашей встречи я старалась рассуждать логично, но унять приступ клаустрофобии не могла. Вытащите меня отсюда, хотелось крикнуть мне, очень вас прошу.
Консультация закончилась. Роберт встал и извинился: ему нужно заскочить к себе в кабинет, проверить, в порядке ли документы. Я подозревала, он просто хотел немного отдышаться. Перед уходом он пожал мне руку, успокаивающе похлопав по ней. У него были густые белые брови, нависшие над удивительно светлыми голубыми глазами. Я чувствовала, что слегка раскисла и постаралась скрыть это широкой, уверенной улыбкой. Пришла надзирательница и отвела меня в камеру.
