Когда я повернулась, ты обхватил руками мою голову, запустив пальцы в волосы. Я подняла руки и положила их тебе на плечи, а ты мягким движением слегка запрокинул мне голову. Я закрыла глаза.
Мы слились в поцелуе. Губы у тебя были мягкими и полными — как раз такими должны быть мужские губы; я поняла, что с той самой минуты, как увидела тебя в коридоре возле зала заседаний, знала, что это произойдет, что это лишь вопрос времени и места. Шагнув ближе, ты прижал меня к двери. Постепенно нарастающий натиск твоего тела выдавливал из меня дыхание. Впервые с тех пор, как мне было двадцать с небольшим, я вдруг ощутила то дикое, головокружительное состояние, когда поцелуй так нежен и в то же время так неумолимо настойчив, что едва можешь дышать. Я не могла поверить, что целую совершенно незнакомого человека, но понимала, что волнение, которое я испытывала в эти минуты, отчасти связано с невероятностью происходящего. Я знала, что не прерву поцелуй первой — не хотелось терять это всепоглощающее ощущение. Вокруг тишина, глаза мои закрыты, и все чувства сосредоточились только на соприкосновении наших языков. Я перестала существовать, вся перелившись в поцелуй.
Очень нескоро, ты сделал то, что, как я поняла позже, заставило меня полюбить тебя — остановился и отстранился от моего лица. Я открыла глаза и встретила твой взгляд. Одну руку ты все еще держал в моих волосах, другой обнял меня за талию и улыбнулся. Никто из нас не произнес ни слова, но я догадалась, о чем ты думаешь. Ты заглядывал мне в глаза — убедиться, что все хорошо. Я улыбнулась в ответ.
До сих пор не знаю, кто из нас больше виноват в том, что произошло дальше. Ты, я, мы оба в равной степени? Мои руки двинулись вниз — или это ты их направил? — к пряжке ремня толстой кожи. Я попыталась расстегнуть ремень, но пальцы дрожали и жесткая кожа не поддавалась. Пришлось тебе прийти мне на помощь. Еще один неловкий момент случился, когда ты принялся дергать за вырез мое платье. Все это время я была в жакете, и ты не мог знать, что под ним на мне не юбка с блузкой, а платье. Оставив это бесполезное занятие, ты снял очки и положил их в карман пиджака. Я наклонилась, расстегнула один сапог и стащила его с ноги. Затем нагнулась еще раз — довольно неуклюже, потому что другая нога все еще оставалась в сапоге, а сапог был на каблуке, — и стянула с первой ноги колготки и трусы. Ты вошел в меня, и прикосновение твоей плоти к моей отозвалось легким покалыванием, подобным статическому разряду, возникающему, когда надеваешь свежевыстиранную одежду. Мы оба молчали.
Даже сейчас, вспоминая эти мгновения, я замираю, бросая на середине дело, которым занимаюсь, и сижу, уставившись перед собой и до сих пор изумляясь тому, как легко и естественно все тогда прошло. То, что всегда пугало, казалось запретным и нарушающим условности, случилось в одну минуту, стоило нам избавиться от ненужных предметов одежды. Раз — и мы целуемся, что само по себе из ряда вон, два — и мы уже занимаемся любовью.
Ошеломление помешало мне кончить. Я испытала наслаждение — хотя нет, «наслаждение» — неправильное слово. То, что я почувствовала, походило на захватывающее дух возбуждение, нечто сродни тому, что охватывает тебя на американских горках, когда страх доставляет удовольствие, потому что опасность иллюзорна; как бы ни было тебе страшно, на самом деле ты в безопасности. Я пошла с тобой. Я пошла за тобой. Я дрожала от страха, но чувствовала себя в полной безопасности. Никогда со мной не случалось ничего подобного.
Потом мы некоторое время стояли молча. Ты все еще прижимался ко мне. Затем я поняла, что мы оба прислушиваемся. Интересно, сколько существует комплектов ключей от часовни, подумала я. Не раздастся ли звук шагов по плитам или голоса? Но все было тихо. Мы оба с облегчением выдохнули, одновременно издав что-то среднее между покашливанием и радостным хмыканьем. Это сняло напряжение. Ты отступил, вжавшись в стену, сунул руку в карман, вытащил очки, потом достал носовой платок и с улыбкой передал его мне. Я благодарно улыбнулась в ответ и засунула платок между ног, пока ты застегивался.
