Почти как суровый приговор судьбы можно было в 70-е —80-е годы расценивать изречения, исходившие из уст «высшей» редактуры гостелерадио и касающиеся Евгения Мартынова. Например, такие: «Ждановой не нравится ямка на твоем подбородке»; или: «Черненко сказала, что ты слишком поправился»; или вот еще: «Лапин терпеть не может эту певицу, хоть она и поет твою хорошую песню»; а вот какая отповедь — «Народу нравится — это, извините, еще ничего не значит, мы должны наш народ воспитывать»; оригинален и следующий сказ: «Черкасов сказал, что, если ты, Женя, настаиваешь, он — по дружбе — готов отснять тебя с новой песней, только в эфир ты с ней все равно не попадешь»; и напоследок самое, наверное, глубокое изречение из слыханных мной: «Стелла Ивановна говорит, что у Мартынова лицо не артиста, а приказчика, и до революции ему бы в полосатых штанах в трактире служить». Как мы знаем, последнее высказывание глубоко запало в душу и самому Мартынову, если оно, произнесенное в 1976 году, вспомнилось брату в 1990-м, запечатлевшись, таким образом, в его публицистических записках.
Время бежит, многое в жизни меняется, да мало что в разгар перестройки поменялось в лучшую сторону. К 1990 году высшая власть словно махнула рукой на музыкальный эфир, культуру, эстраду... Наконец-то! Однако не тут-то было: власть в эфире перешла к людям попроще, но с обширными меркантильными интересами. Она незаметно рассосалась, утекла как вода между пальцев — от когда-то «высоких» главных редакторов куда-то вниз, к младшим, которые стали полными хозрасчетными хозяевами своих передач: к ним не подступиться, до них не дозвониться, им ничего не надо, у них уже давно (на год вперед) все сверстано. Советы не проводятся, письма телезрителей и радиослушателей из редакций мешками выносятся в пункты приема макулатуры — для получения талонов на дефицитные товары*. Я не случайно, уже в который раз, отклонился немного в сторону от конкретного биографического стержня, — я сделал это для того, чтобы было легче понять то положение, в котором когда-то находились и в 1990 году оказались артисты эстрады и авторы-песенники.
Женя настолько близко принимал к сердцу все, что происходило с песней в эфире, что порой не мог смотреть и слушать теле- и радиоконцерты, говоря по этому поводу:
— Или я уже ничего не понимаю, или они там все с ума посходили.
Да, в 1975 году авторам «Лебединой верности» удалось убедить главного музыкального редактора ЦТ, что фраза «Улететь в края далекие лебедь не мог» никак не соотносится с проблемой еврейской эмиграции из СССР. А в разгар перестройки буквально все в двух последних записанных Мартыновым песнях уже не выдерживало критики музыкального редактора и ассистента режиссера. Особенно «уязвимыми» были тексты (хотя в вопросах профессиональной оценки литературного материала и музыкальный редактор, и ассистент режиссера компетентны постольку-поскольку).
* В советский период, взрослые читатели помнят, за сданную макулатуру выдавали талоны на льготное приобретение дефицитных товаров.
— «Марьина роща — мой край хлебосольный», «жизнь вспоминаем, чаи попиваем», «я пирогов напекла», «сережки из злата-серебра», «наряды, шаль с кружевами»... Женя! Посмотри вокруг! О чем ты поешь? В магазинах нет ни муки, ни сахара, ни соли, ни дрожжей, ни чая — для пирогов и чаепитий. Нет ни злата-серебра, ни нарядов, тем более с кружевами! Кому сейчас нужны твои «васильковые глаза» и женские красоты, цветы и птицы, верная любовь, «синева» и «студеная вода»? В стране проституция и рэкет, инфляция и девальвация, отравленные реки и радиационные фоны, приближающийся голод и разруха!.. — отчитывали Евгения Мартынова Саша с Яшей.
Они же посоветовали брату взять в качестве примера для себя опусы Макаревича или Добрынина. То есть определиться: или уходить в политико-социальные мудрствования, или с размаху вляпаться в кабацкую «удаль молодецкую», но только не застревать где-то посередине.
Крутя баранку автомобиля по дороге на концерт, Женя, помню, рассказал все это и добавил задумчиво:
— Может быть, действительно написать для них что-нибудь такое, о чем они просят?.. Они ведь меня этим Ма-каревичем достали уже!
— А чего?.. — подхватил «хорошую» идею ехавший с нами попутчик-конферансье. — Разве может Мартынов что-либо путное сочинить? Вот Макаревич или Шантрапович — это совсем другое дело! Сотвори чего-нибудь в их высоком стиле, и желательно на стихи некоего там Блохмана, Штейнвшица или Шикльклопера. Это будет класс! Им точно понравится.
Древнегреческая поэтесса Сапфо на упреки, подобные вышеприведенным, — упреки в несозвучности ее творчества современной ей «эпической» эпохе — ответила стихами: «Жребий мой — быть в солнечный свет и красоту влюбленной!»
Теперь очевидно — таков был и жребий Евгения Мартынова, композитора и певца, до последнего дыхания верившего, что на красоте, гармонии и вдохновении держится мир...
Но исторические циклы не подвластны человеческой воле: реальность ломала, и брат все более озадаченно делился со мной по телефону раздумьями:
