tempo primo
– Ансельм, ну что же ты не отвечаешь?
Хюттенбреннер вздрогнул, выплыл из потока сознания, вернулся в реальность. Пришел в себя. Начал оценивать ситуацию.
Оказалось, что он сидит за роялем и неотрывно пялится на клавиатуру. Ансельм поднял голову и увидел нависшую над ним встревоженную физиономию Шуберта (ракурс снизу вверх особенно неудачен – с невесть откуда взявшимся злорадством подумал Хюттенбреннер).
– Ну наконец-то у тебя появился осмысленный взгляд! – всплеснул руками Шуберт. – Вот уже с полминуты я стою над тобой и гадаю, что же такое повергло моего дорогого друга в окаменелость? Неужто ты рассердился из-за Симфонии? Ну, давай признавайся!
Ансельм встал, опираясь на крышку рояля, провел ладонью по глазам.
– Все в порядке, Франц. Не беспокойся. Вероятно, я просто слишком утомлен, мне нужно выспаться.
– Нет-нет, – не унимался Шуберт. – Ты можешь провести кого угодно, но не меня! Я-то знаю, что ты отключился из-за сильного нервного потрясения. Ты разволновался из-за Симфонии, ведь так?
Хюттенбреннер ничего не ответил, по возможности стараясь скрыть нарастающее напряжение и дрожь в руках.
– Ну вот, что я говорил?! – воскликнул Шуберт. – Ты молчишь, а это значит, что я целиком и полностью прав!
Шуберт решительно подошел к роялю, схватил кипу листов, стоящих на пюпитре, и протянул их гостю.
– Ансельм, умоляю тебя! Ради всего святого! Во имя нашей дружбы! Возьми эту проклятую Симфонию и делай с ней, что тебе вздумается. Хочешь – запри под замок, а то и вовсе брось в камин. Я тебе ее дарю.
Хюттенбреннер взглянул на друга, как на помешавшегося.
– Да ты что, Франц?! Я не могу забрать ее у тебя, к тому же эта вещь не дописана…
– Почему? – недоуменно спросил Шуберт, вглядываясь в последнюю страницу текста.
– Но ведь на этих листах только две части, а правила классического жанра требуют четыре.
– А, – отмахнулся композитор, – ерунда! Я уже записал все, что хотел, так зачем же мне лепить еще две какие-то надуманные части, если музыка свершилась и диктует лишь молчание?
– Интересно… Какая-то «неоконченная симфония» получается.
– Ну и пусть будет «неоконченная», я-то не против, – пожал плечами автор, словно его это касалось меньше всего. – Так что, берешь? Ну, не в огонь, так просто в дар. А?
Ансельм пожал плечами.
– Но зачем мне твоя Симфония? Что я буду с ней делать?
Ансельм отвел от себя протянутый текст. Он уже видел, как ночами напролет пытается собрать по вертикали воедино пятнадцать строк нотного текста и укладывать их в двухстрочную фактуру фортепианного письма, а потом…
– На, бери, – терпение Шуберта подошло к концу, и он свернул свою музыку в трубочку и сунул Ансельму в руки. – Я не позволю, чтобы какая-то ерунда портила моему лучшему другу настроение!
– Может, я передам ее в дар какому-нибудь музыкальному обществу? – предложил Ансельм, польщенный такой жертвенностью и немного из боязни, что Шуберт передумает, поймет необоснованность и необдуманность своего опрометчивого поступка. – Пусть посмотрят и, возможно, сыграют. Это было бы весьма кстати. Может, соберут денег, – тебе ведь нужны деньги на лекарства.
Лекарства отозвались в душе Шуберта выплеснувшейся горечью. В последнее время он все острее испытывал в них необходимость. Болезнь, обнаруженная двумя годами ранее, прогрессировала, набирала силу. На ее лечение понадобился бы целый длительный и интенсивный курс, а у него не было денег.
– Было бы неплохо. А впрочем, как знаешь, и вообще, мне уже надоела эта тема. Пойдем лучше к Майрхоферу – на днях я встретил его на улице, и он звал к себе, причем был весьма настойчив.
Франц дружески похлопал Хюттенбреннера по плечу и задорно улыбнулся. Гость не мог не ответить согласием. К тому же Симфония была у него в руках и эти самые руки жгла огнем. Двух минут поверхностного взгляда по диагонали позволили Хюттенбреннеру понять, что перед ним не просто очередная попытка. Это было что-то совершенно иное, новаторское, сотворенное гениально. И судьба этой музыки в его власти.
Неожиданное приобретение стоило отметить шикарной вечеринкой. Друзья энергично спустились по лестнице и вышли на улицу. Дверь проводила их печальным, едва ли не укоризненным скрипом.
