Кастелянша раздула угасающее пламя, сунула в огонь смолистую веточку и зажгла от нее свечку, воткнутую в железный подсвечник.
— Ох, мадам, да вы плачете, — вскрикнула она. — Неужели кто-нибудь осмелился вас обидеть?
Королева утерла мокрые глаза. Вид у нее был отсутствующий, растерянный.
— Эделина, Эделина, — воскликнула Клеменция, — дурное чувство мучит меня: я ревную.
Кастелянша изумленно уставилась на королеву:
— Вы, мадам, ревнуете? Да какие же у вас для этого основания? Я уверена, что государь Людовик даже в мыслях вас не обманывает.
— Я ревную к мадам Пуатье, — призналась Клеменция. — Вернее, завидую ей, ведь у нее будет ребенок, а я… я все не дождусь. О, конечно, я счастлива за нее, я за нее рада, но я не знала, что счастье другого может причинить человеку такую боль.
— Ах, мадам, счастье другого — оно как раз и может причинить человеку премного страданий!
Эделина произнесла эту фразу странным тоном, не как положено служанке, безоговорочно подтверждающей слова госпожи, а как женщина, перенесшая те же муки и понимающая, как могут они быть тяжелы. Этот тон не ускользнул от слуха Клеменции.
— У тебя тоже нет ребенка? — спросила она.
— Есть, мадам, как не быть. У меня дочка, зовут ее так же, как и меня, и ей уже одиннадцать лет.
Эделина повернулась спиной и начала озабоченно взбивать постель, оправлять парчовые одеяла и подбитые беличьим мехом покрывала.
— А ты давно служишь здесь? — продолжала Клеменция.
— С весны. Как раз перед самым вашим приездом. А до того служила во дворце Ситэ, на моем попечении было белье нашего государя Людовика, а сначала целых десять лет состояла при его покойном батюшке, короле Франции.
Воцарилось молчание, и слышно было только, как похлопывают ладони Эделины по пуховым подушкам.
«Она знает все тайны этого дома… а также и альковные тайны, — подумала королева. — Но нет, я ее ни о чем не спрошу, ни о чем не стану допытываться. Некрасиво расспрашивать служанок… это просто недостойно меня».
Но кто же тогда может сообщить ей нужные сведения, если не служанка, другими словами, существо, которое причастно к интимной жизни королей, не будучи причастно к их славе? Никогда у нее, Клеменции, не хватило бы духу расспрашивать принцев крови обо всем, что жгло ее душу после разговора с Карлом Валуа; впрочем, она заранее знала, что не получит правдивого ответа. Знатных придворных дам она не дарила настоящим доверием, ибо ни одна из них не питала к ней настоящей дружбы. Она чувствовала себя чужеземкой, которую осыпают льстивыми похвалами, но за которой следят, за которой наблюдают и чья малейшая ошибка, малейшая слабость не будут никогда прощены. Потому-то она и могла позволить себе откровенность только со служанками. Эделина, по-видимому, заслуживает всяческого расположения: взгляд прямой, держит себя просто, движения у нее спокойные, уверенные, и к тому же первая дворцовая кастелянша с каждым днем относилась к Клеменции все заботливее и предупредительнее, причем делалось это не назойливо, не напоказ.
Вдруг Клеменция решилась.
— Правда ли, — спросила она, — что крошка Наваррская, которую держат вдали от двора и которую мне показали всего только раз, рождена не от моего супруга?
И в то же время про себя она подумала: «Разве не должны были открыть мне раньше все эти дворцовые тайны? Бабушке следовало бы просветить меня, а то выдали замуж, оставив в неведении».
— Эх, мадам, — ответила Эделина, продолжая взбивать подушки, и по голосу кастелянши слышно было, что вопрос королевы не особенно ее удивил. — Я так полагаю, что никто этого по-настоящему не знает, даже наш государь Людовик. Каждый говорит так, как ему выгодно: одни утверждают, что крошка Наваррская — дочь короля, и им это на руку, а другие твердят, что она, мол, незаконнорожденная. Есть и такие, как, скажем, его высочество Валуа. Они что ни месяц меняют свое мнение, как будто тут можно по-разному думать. Единственной особой, которая могла бы ответить точно, была Маргарита Бургундская, да теперь ее уста забиты сырой землей…
Эделина вдруг прервала речь и взглянула на королеву.
— Вы тревожитесь, мадам, потому что не знаете, может ли наш государь…
Она снова замолчала, но Клеменция, выразительно взглянув на кастеляншу, заставила ее продолжать.
— Успокойтесь, мадам, — произнесла Эделина. — Его величеству Людовику ничто не мешает иметь наследника, хотя люди злоязычные в королевстве, да и при дворе, утверждают обратное.
— Ты-то откуда знаешь? — спросила Клеменция.
— А вот знаю, — медленно произнесла Эделина. — Тут уж постарались сделать так, чтобы только я одна и знала.
— О чем ты говоришь?
— Говорю чистую правду, мадам, потому что у меня на душе тяжкая тайна. Конечно, лучше бы мне помолчать… Но такая дама, как вы, столь высокого происхождения и столь милосердная по природе, не оскорбится, если я признаюсь, что я в молодости имела от его величества Людовика ребенка, а было это одиннадцать лет назад…
