Рассказывая Клеменции эту забавную историю, Людовик надеялся отвлечь ее от печальных мыслей. Но его попытка не удалась. Клеменция даже не пошевелилась и по-прежнему пристально глядела на мужа; никогда еще она не казалась ему такой прекрасной с распущенными золотыми волосами, падающими до пояса. Темы для дальнейшей беседы решительно не находилось, и Людовик прибег к последнему ресурсу.
— Ах да, — продолжал он, — мессир Толомеи как раз сообщил мне, что его юный племянник, которого я посылал к вам в Неаполь вместе с Бувиллем, окончательно поправился и скоро приедет в Париж. В каждом своем письме к дяде он превозносит доброту, которую вы к нему проявили.
«Да что с ней в конце концов? — думал король. — Даже не поблагодарила». Будь на месте Клеменции любой другой человек, Людовик уже давно бы впал в ярость, но ему не хотелось доводить дело до первой супружеской сцены. Он овладел собой и снова попытался завести разговор.
— Думаю, что на этот раз положение в Артуа уладится, — заявил он. — Я очень рад, что дело улаживается. Встреча в Компьене, куда вы так мило согласились меня сопровождать, принесла желанные результаты, и вскоре я соберу Большой совет, дабы внести окончательное решение и заключить договор между графиней Маго и ее баронами.
— Людовик, — вдруг прервала его Клеменция, — отчего скончалась ваша первая супруга?
Людовик подался вперед всем телом, как будто ему нанесли удар под ложечку, и с минуту ошалело глядел на Клеменцию.
— Она умерла… она умерла, — произнес он, нервно двигая руками, — умерла от грудной лихорадки, от которой задохлась, как мне передавали.
— Людовик, можете ли вы поклясться в этом перед богом?
— В чем я должен клясться? — Сварливый повысил голос. — Не в чем мне клясться. Чего вы добиваетесь, что хотите знать? Я вам сказал то, что сказал, и прошу этим удовольствоваться, больше вам знать нечего.
С этими словами он торопливо зашагал по опочивальне. Шея, открытая до ключиц глубоким вырезом ночной сорочки, побагровела, большие тусклые глаза заблистали тревожным блеском.
— Не желаю, — заорал он, — не желаю, чтобы со мной о ней разговаривали! Чтобы никогда не разговаривали! А уж вы — во всяком случае! Запрещаю вам, Клеменция, хоть когда-нибудь произносить в моем присутствии имя Маргариты.
Приступ кашля прервал его вопли.
— Можете ли вы поклясться мне перед господом богом, — повторила Клеменция, и голос ее был отчетливо слышен во всех уголках опочивальни, — можете ли вы поклясться, что ее кончина совершилась без вашей воли?
Гнев у Людовика обычно затемнял разум. Вместо того чтобы просто отрицать факты или скрыть смущение притворным хохотом, он яростно выкрикнул:
— А если бы и так? Уж кому-кому, а вам меня упрекать совсем не пристало. Это не моя вина, во всем виновата Мария Венгерская!
— Бабушка? — пробормотала Клеменция. — При чем тут моя бабушка?
Сварливый понял, что совершил оплошность, и это лишь подстегнуло его гнев. Но было слишком поздно идти на попятный. Он почувствовал себя в ловушке.
— Конечно же, во всем виновата Мария Венгерская, — повторил он, — это она требовала, чтобы свадьбу сыграли еще до лета. Ну, а я пожелал, слышите, только пожелал… чтобы Маргарита до этого времени умерла. Пожелал вслух, а меня услышали — вот и все! Если бы я тогда не высказал своего желания, не быть бы вам королевой Франции. Не стройте из себя невинность и не упрекайте меня за что не следует; вас это вполне устраивало и вознесло так высоко, как вы и надеяться никогда не могли.
— Ни за что бы я не согласилась, знай я только, какой ценой все это куплено! — закричала Клеменция. — Из-за этого преступления, Людовик, бог и не дает нам с вами ребенка!
Людовик круто обернулся и застыл, как оглушенный, на месте.
— Из-за этого преступления и из-за всех остальных, совершенных вами, — продолжала королева, поднимаясь со скамеечки. — Вы велели убить вашу жену! Вы велели повесить на основании ложных доносов мессира де Мариньи и заточили в темницу советников вашего отца, которые, как меня уверили, были честными его слугами. Вы велели пытать тех, кто имел несчастье вам не угодить. Вы посягали на жизнь и свободу чад божьих, и вот почему бог сейчас карает вас, препятствуя дать жизнь собственному чаду.
Людовик, оцепенев, смотрел, как она приближается к нему. Итак, оказывается, на свете имеется еще третий человек, которого не трогают его вспышки, который умеет обуздывать его ярость и торжествовать над ним. Отец, Филипп Красивый, подавлял его своим авторитетом, брат, граф Пуатье, — своим умом, и вот вторая жена — своей верою. Мог ли он даже вообразить себе, что судья предстанет перед ним в их супружеской спальне в облике прекрасной женщины, чьи волосы разметались по плечам, как хвост кометы.
Лицо Людовика жалобно скривилось, сейчас он напоминал ребенка, готового разреветься.
