— Но вопрос важный, государь, и его высочество Пуатье говорит, что дело прямо вас касается. Не угодно ли вам лично присутствовать при их беседе? Это крайне необходимо.
Людовик с сожалением бросил взгляд на кожаный мяч, утер лицо, накинул на рубаху полукафтан и крикнул:
— Продолжайте, мессиры, без меня!
Потом направился ко дворцу и по дороге наказал своему камергеру:
— Как только что-нибудь станет известно, Матье, немедленно сообщите мне.
У человека, стоявшего в глубине залы, были черные, близко посаженные глазки, бритый, как у монаха, череп, все лицо его дергалось от нервического тика. Был он высок, но, так как правая нога у него была значительно короче левой, казался ниже ростом.
По обе стороны стояли не стражники, как при обычном посетителе, его стерегли два конюших графа Пуатье — Адам Эрон и Пьер де Гарансьер.
Людовик лишь мельком взглянул на незнакомца. Он кивнул головой, и кивок этот равно относился к его дяде Валуа, двум его братьям Пуатье и де ла Марш, кузену Клермонскому, а также к Милю де Нуайе, зятю коннетабля и советнику парламента. Все поименованные поднялись при появлении короля.
— О чем идет речь? — спросил Людовик, садясь посреди комнаты и жестом приказывая остальным занять места.
— Речь идет о ворожбе, дело серьезное, как нас уведомляют, — насмешливо ответил Карл Валуа.
— Разве нельзя было поручить это дело хранителю печати, а не беспокоить меня в такой день?
— Как раз об этом я и твердил вашему брату Филиппу, — отозвался Валуа.
Граф Пуатье спокойным движением сплел свои длинные пальцы и уперся в них подбородком.
— Брат мой, — начал он, — дело слишком серьезно, и не потому, что оно связано с ворожбой — это вещь обычная, — а потому, что ворожбой на сей раз занимаются в самом конклаве, и, таким образом, мы можем убедиться, какие чувства питают к нам кардиналы.
Еще год назад, услышав слово «конклав», Сварливый зашелся бы от гнева. Но после смерти Маргариты он полностью перестал интересоваться этим вопросом.
— Человека этого зовут Эврар, — продолжал граф Пуатье.
— Эврар… — машинально повторил король, желая показать, что слушает.
— Он причетчик в Бар-сюр-Об, а раньше принадлежал к ордену тамплиеров, где состоял в ранге рыцаря.
— Ах вот как! — воскликнул король.
— Две недели назад он предался в руки нашим людям в Лионе, а те переслали его сюда к нам.
— К вам переслали, Филипп, — уточнил Карл Валуа.
Граф Пуатье, казалось, пренебрег этим замечанием. А оно свидетельствовало о небольшой размолвке между власть имущими, и Валуа был явно обижен, что дело прошло мимо него.
— Эврар говорит, что хочет сделать кое-какие разоблачения, — продолжал Филипп Пуатье, — и мы обещали, если он чистосердечно признается во всем, не причинять ему зла, что и подтвердили здесь. По его признаниям…
Король не спускал глаз с двери, ожидая появления своего камергера. В эти минуты возможное отцовство, будущий наследник занимали все его мысли. У короля Людовика как правителя имелся весьма досадный недостаток — ум его бывал занят чем угодно, только не тем, что требовало августейшего решения в данную минуту. Он неспособен был управлять своим вниманием — порок, непростительный для носителя власти.
Воцарившееся в зале молчание вывело его из состояния мечтательности.
— Ну, брат мой… — произнес он.
— Я не хочу мешать ходу ваших мыслей. Я просто жду, когда вы кончите думать.
Сварливый слегка покраснел.
— Нет, нет, я слушаю внимательно, продолжайте, — сказал он.
— Если верить Эврару, — продолжал Филипп, — он явился в Валанс, где рассчитывал на покровительство одного кардинала, который повздорил со своим епископом… Кстати, надо бы выяснить поточнее это дело… — добавил он, обращаясь к Милю де Нуайе, который вел допрос.
Эврар расслышал эти слова, но даже бровью не повел.
— Таким образом, по его утверждению, Эврар случайно свел знакомство с кардиналом Франческо Гаэтани…
— С племянником папы Бонифация, — вставил Людовик, желая доказать, что он внимательно следит за докладом.
— Именно так… и он вошел в близкие сношения с этим кардиналом, приверженным алхимии, поскольку у него, по словам Эврара, имеется особая комната, вся заполненная тиглями, ретортами и где хранятся различные снадобья.
— Все кардиналы так или иначе причастны к алхимии, это уж их страсть, — заметил Карл Валуа, пожимая плечами. — Его преосвященство кардинал Дюэз, говорят, даже написал какой-то алхимический трактат…
— Совершенно справедливо, дядюшка, я читал его — не весь, конечно, и, признаюсь откровенно, мало что понял в этом трактате под названием «Искусство трансмутаций», хотя он пользуется известностью. Но нынешний случай слишком труден для алхимии, впрочем, вполне полезной и уважаемой науки… Куда ей! Кардиналу Гаэтани требовалось найти человека, который умеет вызывать дьявола и напускать порчу.
Карл де ла Марш в подражание дяде Валуа произнес насмешливым тоном:
— От этого кардинала так и несет жареным еретиком.
— Пусть тогда его и сожгут, — равнодушно сказал Сварливый, поглядывая на дверь.
— Вы хотите его сжечь, брат мой? Сжечь кардинала?
