— Он сказал, что вас слишком зорко охраняют и поэтому нельзя вас извести ядом или поразить сталью и что поэтому необходимо прибегнуть к порче. Он велел выдать нам фунт чистого воска, который мы распустили в баке с теплой водой в той самой комнате, где стоят тигли. Затем Жан де Пре очень искусно смастерил фигурку с короной на голове…
Людовик Х поспешил осенить себя крестным знамением.
— …а затем другую, поменьше, и корону тоже поменьше. Пока мы работали, кардинал приходил несколько раз нас проведать; он был очень доволен, даже засмеялся, увидев первую фигурку, и сказал: «Слишком уж ему польстили по мужской части».
Карл Валуа, не выдержав, громко фыркнул.
— Ладно, оставим это, — нервно сказал Сварливый. — А что вы сделали с этими изображениями?
— Положили им внутрь бумажки.
— Какие бумажки?
— Бумажки, которые обычно кладутся в такие фигурки: на них пишут имя того, кого они изображают, и слова заклятия. Но клянусь вам, государь, — воскликнул Эврар, — мы ни вашего имени не написали, ни имени мессира Пуатье! В последнюю минуту мы перепугались и написали имена Жака и Пьера Колонна.
— Двух кардиналов Колонна? — переспросил Пуатье.
— Да, да, потому что кардинал говорил, что они тоже его враги. Клянусь, клянусь, я не лгу!
Теперь Людовик Х старался не проронить ни слова из рассказа тамплиера и время от времени вскидывал глаза на младшего брата, как бы ища у него поддержки.
— Как по-вашему, Филипп, говорит он правду или нет?
— Сам не знаю, — ответил Филипп.
— Пускай-ка им хорошенько займутся пытальщики, — произнес король.
Казалось, слово «пытальщики» имело над Эвраром зловещую власть, ибо он снова упал и на коленях пополз к королю, сложив на груди руки, твердя, что его обещали не пытать, если он чистосердечно во всем признается. Полоска белой пены выступила на его губах, а в обезумевшем взгляде читался ужас.
— Уберите его! Не позволяйте ему меня трогать! — завопил Людовик Х. — Он одержимый!
И трудно было сказать, кто из двух — король или чернокнижник — испугался больше.
— Пытками вы от меня ничего не добьетесь! — вопил Эврар. — Из-за пыток-то я и отрекся от господа бога.
Миль де Нуайе принял к сведению это признание, непроизвольно сорвавшееся с губ бывшего тамплиера.
— Ныне я повинуюсь голосу совести и потому раскаиваюсь, — вопил Эврар, не подымаясь с колен. — Все скажу… У нас не было елея, а без него окрестить фигурки нельзя. Мы сообщили об этом потихоньку кардиналу, который находился в соборе, и он велел нам обратиться к одному священнику в церковь за мясной лавкой и сказать, что елей, мол, нам нужен для больного.
Теперь уже не было надобности задавать Эврару вопросы. Он сам называл имена доверенных лиц кардинала. Так, он назвал капеллана-аудитора Андрие, священника Пьера и брата Боста.
— Потом мы взяли обе фигурки, и две освященные свечи, и еще горшок святой воды, спрятали все это под рясы и пошли к кардиналову ювелиру — звать его Бодон, у него молодая пригожая супружница; так вот они должны были быть восприемником и восприемницей при крестинах. Фигурки мы окрестили в тазу цирюльника. После чего отнесли их кардиналу, он нас щедро отблагодарил и саморучно пронзил у обеих фигурок сердце и все животворные части.
Среди воцарившегося молчания вдруг приоткрылись двери и Матье де Три просунул в щель голову. Но король движением руки приказал ему убираться прочь.
— А дальше что? — осведомился Миль де Нуайе.
— А дальше кардинал велел нам заняться другими, — ответил Эврар. — Но тут я забеспокоился, потому что слишком много людей было посвящено в тайну, отправился в Лион, отдался в руки королевских стражников, и меня привезли сюда.
— А триста ливров вы получили?
— Получил, мессир.
— Черт возьми! — воскликнул Карл де ла Марш. — На что причетнику триста ливров?
Эврар потупил голову.
— На непотребных девок, ваше высочество, — тихо проговорил он.
— Или на нужды ордена, — произнес как бы про себя граф Пуатье.
Король молчал, ежась от тайного страха.
— В Пти-Шатле! — приказал Пуатье, указывая конюшим на Эврара.
Тот безропотно позволил себя увести. Казалось, он внезапно потерял последние силы.
— Похоже, что среди бывших тамплиеров развелось немало колдунов, — заметил Пуатье.
— Не надо было сжигать Великого магистра, — буркнул Людовик Х.
— А я что говорил! — воскликнул Валуа.
— Правда, дядюшка, вы это говорили, — отозвался Филипп. — Но сейчас не о том речь. Бросается в глаза другое — уцелевшие тамплиеры широко раскинули свои сети и готовы на все, лишь бы услужить нашим врагам. Этот Эврар сказал лишь половину правды. Вы сами понимаете, что его исповедь была приготовлена заранее и что только к концу он себя отчасти выдал. Так или иначе, этот конклав, который вот уже два года мечется из города в город, к вящему позору для христианского мира, начинает вредить и королевской власти; и кардиналы, в жажде заполучить тиару, ведут себя так, что вполне заслуживают церковного отлучения.
— Уж не кардинал ли Дюэз, — заметил Миль де Нуайе, — подослал к нам этого человека, дабы повредить Гаэтани?
