Это должно было случится еще задолго до того, как сама жизнь исчерпалась. Еще тогда, когда от девочки отказались родители. Когда любовь и надежды были обмануты, и собственный парень «посадил» ее на иглу (что в последующие годы, вероятно, и являлось единственной целью существования). Когда сделали ее неимоверную красоту легкой, вседоступной добычей. В результате чего, свои недолгие годы она провела в беспросветных муках, которые не выразить словами, не объяснить ни одному человеку.
Когда вся жизнь – одна непрекращаемая боль, о чем еще допустимо думать?
Девушка не нашла своего места под солнцем, поэтому не собиралась больше под ним оставаться. И не случись этого убийства, она бы все равно что-нибудь придумала. Рано или поздно ее бы уничтожил наркотик, заражение крови или СПИД.
Я понимаю, о чем думает сейчас обычный человек, которому, к счастью, никогда не приходилось переживать ничего подобного.
Понимаю и того, кто достойно перенес свою беду, нашел силы подняться и идти дальше.
Как понимаю и тех, кто продолжает носить свою боль в сердце, боясь при этом оставаться наедине сам с собою.
Я понимала и Миру, которая достигла желаемого.
О смерти всегда думать страшно, в особенности, о подобной. Не приведи Господь допустить даже слабую мысль о вселенском грехе, преступлении против природы, тебя родившей.
Но, как видим, случается и такое, что боль затмевает все крики совести и разума, и тогда уже страшнее нет ничего, чем понимание, что все так и будет продолжаться.
Потому что никогда роза не расцветет в темном затхлом подвале! Никогда человек не обретет жажду жизни без смысла существования!
Тут же напрашивалось еще одно умозаключение: ее новая любовь не исцелила многострадальную душу девушки, не погасила пламени разочарований?
Пусть я и не смела так рассуждать. Чужая душа – самый глубокий колодец, нам никогда не узнать, что там на дне – гниль или алмазы. Можно лишь догадываться, исходя их разных принципов. А догадки – чаще всего ошибочны.
Ведь та же любовь могла сыграть решающую роль. Страх не дать любимому человеку заслуженного счастья, непримиримое чувство вины от того, что можешь только обременить его, оскорбить, очернить и его душу также.
Мне стало безгранично жаль эту девочку, заплатившую столь высокий оброк за несбывшиеся надежды, и, кажется, я собственнолично ощутила ее боль.
И что делать с этими чувствами, если они переполняют в избытке?
Оставаться с ними дома наедине я была не в состоянии.
Поэтому, когда часы на руке показывали 17:35, я уже нашла то место на кладбище, где небольшая похоронная процессия провожала в последний путь молодую актрису.
Вид кладбища всегда вызывает в душе смуту.
Каждый раз напоминает о том, что человеку, в сущности, ничто не подчинено.
Карьерные баталии, семейные конфликты, жажда власти, материальные ценности – все обретает свою истинно-ничтожную форму пред неоспоримой реальностью: из праха пришедший в прах обратиться!
И лишь одно становится по-настоящему важно: что постигла твоя душа?
В большей степени они – кладбища – для того, наверное, и существуют, чтобы время от времени привносить ясность в человеческое сознание, напоминая о неизбежном, заставляя задуматься о прожитых днях и о будущем. В такие моменты люди мысленно возвращаются к своему первоистоку, к внутреннему созерцанию, становятся тем, что они есть в действительности.
Удивительные эмоции порой возможно прочесть на лицах тех, кто стоит у могилы: от самых светлых, раскаянных, до самых лицемерных и безчувственных…
У Ларисы Михайловной был отрешенный вид, воспалившиеся от слез глаза казались почти недвижимыми. Черное платье и платок придавали ее коже очень нездоровый земляной оттенок. Под локти ее поддерживали ученики из театра, потому что женщина очень слабо держалась на ногах.
Лица молодых людей по-прежнему искажал отпечаток застывшего, почти панического испуга.
Задумчиво-усталый Борщев.
По-казенному беспристрастный Лихачев.
Я – бледная и практически такая же неприметная, как полупрозрачный дух, случайно затерявшийся среди надгробий.
Два заунывно отпевающих священника, преисполненных выражения религиозной благодати, да гроб, который уже закрывали крышкой.
Безотрадная картина…
Вот, пожалуй, и все.
Все, что осталось от прекрасной, налитой соком молодости девушки с необычным именем - Мира.
Ее могилу засыпали землей. А мне лишь осталось восслать мысленную благодарность своему отцу за своевременно подмешанный антидепрессант, действие которого все еще угадывалось в организме, пусть не так сильно замораживая ощущения, как хотелось бы, но все еще придерживая нервы в герметичном состоянии.
– Если бы это был фильм, то в этом самом месте зазвучала бы очень красивая душевная мелодия, от которой все переворачивается внутри и текут непримиримые слезы сочувствия!
Я увидела рядом с собою Лихачева. Судя по всему, его немало забавляла собственная острота.
– Если бы это был фильм, – ответила я сухо, – вас бы здесь не было.
Лейтенант намеревался добавить еще что-то из прежней серии, но в этот момент ко мне подошел Борщев.
