– Госпожа моя… Горе! Дочь сердца твоего не может узнать тебя!
– Ложе ее в крови, и это кровь сердца.
Мать, сестры, служанки, бледные, испуганные, живые…
– Зрачок очей моих… Мэллит, твое имя в сердце моем! Очнись!
– Полотно!.. Сунелли, поторопись во имя света Кабиохова…
– Достославный из достославных… Он знает… Он вышел из дома, он идет…
– Он уймет кровь и вернет огонь очагу.
– Будь он проклят, отнявший радость сердца моего… Ответь родившей тебя! Ответь!
– Ты… – красивое лицо улыбается за плечами плачущих и дрожащих, – ты…
– Нет! – Мэллит закричала. Только для того, чтобы не слышать шепота. Крик прошел рябью по зеленеющей воде и угас, полные губы презрительно скривились, лицо выросло, заполонило всю комнату, оно было спящим и зрячим, далеким и почти касающимся раны на груди.
– Что с ней? – Звонкий, знакомый голос, но и он вязнет в холодной мути.
– Поранилась, видать.
– Где нож? Нож нашли?
– Нет, гица, не нашли… И двери закрыты.
– Может, упырина какой?
– Сдурела? Чтоб упырь кровь зазря пускал?
– Мэллица, а ну-ка хлебни… Твою кавалерию, да что с тобой такое?
Что с ней? Ничего… Ее ищут, ее зовут, но пусть кара настигнет ее, а не любимого, она – Залог, она – щит и покрывало…
– Не трогайте ее, слышите?!
Горечь на губах, горечь и огонь. Как холодно!
– Гица, может рябины принести?
– Принесите и вон отсюда!
Ара сгорела, стала черной, совсем черной, а клинок? Клинок, смешавший ее кровь с кровью любимого… Они связаны жизнью и смертью, сталью и золотом, кровью и клятвой. Они связаны любовью.
– Ты. – Сейчас она откроет глаза, и ее увидят.
Ну и пусть!
Мэллит, дочь Жаймиоля, забыла свое имя, свой язык, свой дом. Она гуляла в Ночь Луны, она смотрела в мертвую ару… Не смотрела – смотрит. Закатные звери тянут когтистые лапы, скалят черные пасти, рвутся наружу. Чего они хотят, за кем пришли?
– Ты…
Зеленая муть идет волнами, выпуская голову, пальцы, руку, плечо, все тело – длинное, стройное, гладкое. Ни волоска, ни родинки, ни шрама, только ровная, тугая, безупречная кожа. Лунная зыбь колышет лежащего, а он улыбается блаженно и голодно, улыбается и шепчет:
– Ты… ты… – Полусонное тело ворочается в сладкой истоме, а лунный прилив поднимается, набирает силу; в туманной глубине проступают новые головы, запрокинутые, улыбающиеся, они повторяют одна другую, как горошины одного стручка, как пчелы одного улья. С шей, щек, подбородков стекают дрожащие капли, медленные, как слизни, мерцающие, как позеленевший жемчуг…
– Ты…
Зеленое озеро дышит медленно и сонно, наползая на усыпанный пеплом берег. Пепел клятвы, пепел сердца, пепел цветка… Кольцо пепла от черной стены до сонного зеркала, узкое кольцо, а стена пошла трещинами.
– Ты…
Нет сил терпеть, прятаться, скрываться. Пусть будет, что будет, она идет!
Резкий, властный окрик, скрежет ножа по стеклу и ветер, горячий, сухой, злой. Что-то рушится сверху, пепел прорастает гвоздиками, серое расцветает багряным, бледные, гладкие пальцы сжимаются и разжимаются, тянутся вперед.
– Ты… – Вязкая сонная волна вздымается медленно и неотвратимо, ползет к берегу, щетинясь скрюченными руками. Тьма припадает к пунцовым цветам, черным снегом кружится пепел, шипят, умирая, дождевые струи, а волна растет, раздувается, как шея песчаной змеи. В слизистой толще становятся видны темные сгустки, неспешно всплывая, они оборачиваются все тем же лицом – зовущим, чудовищным, неизбежным.
Зеленое озеро гигантским слизнем взбирается на расцветший пепел, мертвая зелень встречает живую кровь. Шипение переходит в рев, кто-то кричит от нестерпимой боли, и эхо повторяет: «Стой!»
– Стой! – Из багрового жара вырываются быстрые тени.
– Стой! – Когтистые лапы бьют студенистую тварь, по черной шкуре стекают алые капли.
– Стой! – Многоликий и многорукий шепчущий холм дергается и отползает, становясь волной, растекаясь озерной гладью. Ненавистные лица уходят в зеркальную глубь, тонут, расплываются, сливаются с лунным льдом, шепот становится неразборчивым, мешается с треском свечей, с горячим дыханьем…
– Спишь?
Первородный! Здесь, с ней… Как и обещал! Они вместе, и зло истает, отступая пред кровью Кабиоховой.
