Косой граф витийствовал, словно в Совете провинций, высокий напористый голос бил в уши, вызывая желание уронить на облеченную высочайшим доверием плешь чернильницу. Это было глупостью, детской, нелепой, бессильной глупостью – Кракл ничего не значил и ничего не решал. Альдо ясно дал понять, чего ждет, остальное доделают преданность Дика и мстительность Приддов.
Алву отправят на плаху, и никакой гром не грянет, а ведь вчера возле Нохи Эпинэ почти поверил, что возмездие – не сказки. Не по себе стало даже Карвалю, но не случилось ничего. Гохи, флохи и кабиохи плевать хотели и на клятвы, и на клятвопреступников. Клятвы живут лишь в головах тех, кто клялся, наверное, это и есть совесть. Ты поклялся спасшему тебя человеку, сам не зная в чем, и еще ты хочешь спасти Олларию, Эпинэ, пришедших с тобой южан, Енниоля, Мэллит, Дикона и в придачу заварившего всю эту кашу сюзерена… Не многовато ли? А времени у тебя три дня до приговора и еще четыре до казни.
– …ввести подсудимого, – возвысил голос косой гуэций, – и да свершится правосудие!
Десятка четыре гимнетов торопливо выстроились в живой коридор, до безобразия похожий на тот, сквозь который прошествовал его величество, и дверь с лязгом отворилась. Стало тихо, словно клубившийся над залом невидимый рой внезапно замерз или сорвался и унесся к холодному небу.
Скрипнуло, звякнуло, снова скрипнуло, кашлянул какой-то законник, и Эпинэ увидел Ворона. Он выглядел лучше, чем в Багерлее, и держался очень прямо. Левий все же добился, чтобы с узником обращались по-человечески. Чего добивался Альдо, вернув подсудимому маршальский мундир, Иноходец не знал, но мысль явно была не из лучших. Дорогое сукно и скучающий взгляд не вязались ни с преступлениями, ни с самим понятием суда. Казалось, Алва явился на званый вечер, сделав навязчивым хозяевам одолжение.
– Подвести подсудимого! – визг гуэция утонул в кромешной тишине, словно его и не было.
Ворон шел не медленно и не быстро, скука на худом лице при виде туник и Зверей сменилась любопытством. Поравнявшись с увенчанным туей гуэцием, Алва слегка приподнял бровь. Роберу показалось, что кэналлиец присвистнул.
Прошедшие олларовские застенки напоминали выходцев, но времена изменились. Альдо не мстил пленным. Месяцы в Багерлее никак не отразились на Вороне, он был таким же, как и раньше, разве что слегка побледнел. Ричард смотрел на своего бывшего эра, пытаясь увидеть на красивом лице хотя бы тень раскаянья. Бесполезно.
– Герцог Алва, – прервал затянувшееся молчание Кракл, – вы осознаете, где находитесь и что вас ждет?
Ворон оторвал взгляд от рассветного гимнета:
– Здравствуйте, барон. Вы не будете любезны объяснить, что у вас на голове? Выглядит, надо признаться, не лучшим образом.
По рядам пробежал шумок, кто-то, кажется, каданский посланник, уронил перчатку. Сверкнула медь – цивильник повел кого-то из зала. Ворон выждал, пока гимнеты вновь скрестят свои алебарды, и осведомился:
– Барон, так что же все это означает? В Талиге наконец вошли в моду мистерии?
Кракл не ответил, он даже не напомнил, что теперь является графом. Кэналлиец небрежно повернулся и направился к своей скамье.
– Алва, вы забываетесь! – сюзерен не стал ждать, когда судейские придут в себя. – Судьи, делайте свое дело!
– И в самом деле, мистерия, – зевнул Ворон, опускаясь на скамью. Он был скован по рукам и ногам, но цепи были тонкими и легкими, они не помешали закинуть ногу за ногу.
– Рокэ Алва, – потребовал очнувшийся Кракл, – встаньте пред государем и Создателем.
– Непременно, – пообещал кэналлиец. – Как только появится государь или Создатель, я сейчас же встану.
Это было оскорблением. Хорошо продуманным, преднамеренным оскорблением, на которое невозможно ответить, не попав под новый удар.
В тишине зашуршали бумаги, словно по черепице прошелся ветер. Алва равнодушно разглядывал витражи, не замечая обращенных на себя взглядов. Твердость вызывает уважение, даже если это твердость врага, но Рокэ вел себя, словно он был королем. Неужели исповедь у него? Но тогда зачем ему Фердинанд? Нет, Ворон не знает ничего, он просто в очередной раз наслаждается игрой со смертью.
– Герцог Алва болен, – веско произнес сюзерен. – Мы позволяем ему сидеть.
Да, так и только так! На дерзость следует отвечать величием, и тогда дерзость погаснет.
– Рокэ Алва, – Краклу следовало быть тверже, – вы должны принести присягу.
– Должен? – Ворон даже головы не повернул. – Вам как обладателю огромного количества посвященных моей персоне бумаг следует знать, что у меня нет долгов.
– Хорошо, – председательствующий дернул плечом, – поставим вопрос иначе. Вы находитесь перед Высоким Судом. В него входят те, кто равен вам по происхождению, они и решат вашу судьбу, руководствуясь справедливостью и кодексом Доминика с позднейшими поправками. Вы можете правдиво отвечать на заданные вам вопросы и можете молчать. Присягните, что будете говорить правду и примете вынесенный приговор со смирением и спокойствием.
