Кардинал подхватил кошку и водрузил на прежнее место.
– Судья не может свидетельствовать, а кодексы признают свидетелями лишь очевидцев. Вы присутствовали при покушении на его тогда еще высочество и при убийствах в Тарнике? Насколько мне известно, нет. А где те, кто присутствовал или записан в таковые? Давенпорт и кэналлийцы далеко, мертвые, в том числе и господин Килеан-ур-Ломбах, в Закате, а от перевязи Люра Ворон не отопрется.
– Он и не пытается, – устало произнес Робер, – но он исполнял свой долг.
Левий вздохнул.
– Попробуйте взглянуть на дело глазами Феншо, – посоветовал он. – Альдо объявил себя королем со дня отречения Фердинанда. «Павлины» с «гусями» это признали, с их точки зрения Алва напал на солдат и офицеров законного короля, исполняющих приказ оного короля. Фердинанд в своем треклятом манифесте велел Первому маршалу сложить оружие, а не драться. Вы можете доказать, что, исполни Ворон приказ, его бы прирезали в ближайшем овраге, а Оллара и заложников казнили?
– Нет.
– И никто не сможет, так что Алву признают виновным. Тем более что Оллар скажет все, что ему велят. Это не король, не человек и даже не крыса, потому что крыса бы защищалась.
– Вино готово, – он не станет ничего предлагать, пусть это сделает Левий. – Но я не уверен в том, что положил мед.
– Это плохо, – кардинал подставил кружку. – Когда человек не помнит, куда кладет мед, а куда – перец, ему следует отдохнуть.
– Я положил перец? – Вот так и сходят с ума! – Прошу прощения.
– Не положили, – успокоил Левий, – но если не выспитесь этой ночью, положите. Вам ли не знать, что лошадей загонять не следует.
– За лошадей решают всадники. – С медом все в порядке, а вот корицы могло быть и меньше, хотя Левий ее вроде любит.
– А за людей решает совесть, – кардинал щелчком захлопнул крышку. – Пусть настоится. И все-таки, герцог, что заставило Альдо нырнуть в лужу?
А действительно, что? Слухи про Хексберг? Но о суде заговорили еще на коронации. Альдо был пьян своим триумфом, но не настолько же…
– Сюзерен не хочет решать судьбу Алвы в одиночку? – предположил Эпинэ, разглядывая львов на кувшине.
– Это похоже на Альдо Ракана. Ему кажется, что, если использовать для подлых дел подлеца, останешься чистым, а подлеца можно выбросить – не жалко. Был Айнсмеллер, теперь Кракл и Феншо. После приговора их если не казнят, то с позором прогонят, а ваш друг разведет руками. Именно так поступает его величество Дивин, когда из его хвоста выпадает очередное перо. Кстати, давно хотел спросить, зачем вы понадобились гайифскому послу?
– Сам не понял. – Дурацкий разговор, иссушающая мозги жара, удивленное сморщенное личико, очень удивленное… – Конхессер Гамбрин хотел передать мне письмо от старого знакомого и не передал.
– Ваш знакомый накоротке с послами, он дипломат? И почему вы не пьете?
– Не люблю очень горячее вино. Мой знакомый – офицер-артиллерист. Мы познакомились в Кагете. Гамбрин говорил, что свободный генерал, у которого служит Ламброс, готов предложить нам свои услуги.
– Не любите горячее, пейте холодное, – подмигнул его высокопреосвященство, – а что до генерала-наемника, то вряд ли он появится, даже если существует. Особенно если существует. Видите ли, нар-шад Шауллах убил льва. Черного. А нар-шад-ар-марим Астаррах поднял алые паруса. Гайифа и Бордон ждут цветения миндаля и гостей из-за моря. Им не до талигойских яблонь.
– Шады вступают в войну? – не поверил своим ушам Робер. – На чужом берегу?!
– По всей вероятности, – кивнул кардинал. – Но шады далеко, а весна еще дальше. Мориски могут ждать, мы с вами – нет.
– Хорошо, – Левий прав тысячу раз, – что я должен делать?
– Допивайте вино и идите к кузине. А я буду варить шадди и думать. У нас в запасе шесть дней, а ночей даже больше.
– Посольская палата озабочена, – посол Гайифы казался опившимся уксуса, – весьма озабочена.
– Мы рады вас видеть, конхессер, – перебил Альдо, – и мы разрешаем вам сидеть в нашем присутствии.
– Благодарю, ваше величество, – гайифец с достоинством устроился в коричневом кресле. – Увы, я предпочел бы испросить аудиенции по более приятному поводу.
– Прежде чем перейти к делу, – Альдо передвинул серебряный подсвечник так, чтоб свет падал на морщинистое личико, – мы бы хотели узнать, как себя чувствует дуайен Габайру.
– Он все еще болен, – вздохнул посол, – но маркиз ставит дипломатический долг превыше здоровья. Он отказывается делегировать свои полномочия графу фок Глауберозе. Теперь дурные языки станут говорить, что его величество Фома не доверяет политике его величества Готфрида. Увы, затяжная лихорадка делает больных упрямыми.
– Мы ценим самоотверженность маркиза Габайру, – улыбнулся сюзерен, – и никогда не поверим досужим сплетням, но чем обеспокоена Посольская палата?
